—Бери судачка, мужчина! — окликнула его тётка, перехватив взгляд. — Свежий, утренний, только с машины! Брать будешь?

И вот тут бы Дяде Жоре промолчать. Просто взять молоко и уйти. Он уже понял за эти дни, что молчание — единственное его спасение. Но тётка спросила прямо. В лоб. «Брать будешь?» — а на прямой вопрос у него теперь язык работал сам, помимо хозяина.

—Да какой же он свежий, — честно сказал Дядя Жора, морщась. — Он же тухлый совсем. Вы его на солнце-то не держите, он у вас уже поплыл. Я б такое и коту не дал.

Так он сказал. Чистую правду, по совести, желая тётке только добра — чтоб не травила людей.

А тётка расцвела.

—Слыхали?! — закричала она на весь ряд, всплеснув руками. — Вот человек понимающий! Вот это я понимаю — покупатель! Говорит, рыба — во! Лучшая на рынке! Свежайшая! Берите, граждане, пока мужчина всю не выкупил, он-то знает толк!

И — Дядя Жора не успел и рта раскрыть — на него с двух сторон надвинулась очередь. Откуда она взялась, эта очередь, в пустом с утра ряду, бог его знает. Но через минуту вокруг тёткиного прилавка кипела толпа, тянулись руки с мятыми гривнами, кто-то наступал Дяде Жоре на ногу, какая-то бабка пихала его локтем в бок и шипела: «Не задерживай, не один ты тут понимающий», а сама тётка торжествующе металась, заворачивая тухлого судака в серую бумагу и приговаривая: «Вот этому мужчине — первому, первому, он распробовал!»

Дядю Жору вынесло из толпы, как пробку из бутылки, — без молока, без хлеба, зато с полукилограммом тухлой рыбы, которую ему всунули силой и за которую он, кажется, ещё и заплатил. Он стоял в стороне, ошалело глядя на свёрток, от которого уже потягивало неладным, и думал только одно:

«Ну вот за что. Я ж по-доброму. Я ж предупредить хотел».

Рыбу он отдал бездомному коту у мусорных баков — и то кот понюхал, посмотрел на Дядю Жору с укоризной и есть не стал. Даже кот. Даже бездомный.

* * *

К врачу он пошёл на следующий день, и не от хорошей жизни.

Спал он эти ночи скверно — ворочался, вставал, курил на кухне, хотя бросил три года назад, разговаривал с Лизкой и сам с собой. К утру голова была чугунная, под глазами легли мешки, лицо посерело. Соседка по площадке, тётя Валя, встретив его у лифта (который, по обыкновению, не работал), всплеснула руками: «Жора, на тебе лица нет! А ну марш в поликлинику, не доводи до греха!»

И он, дурак, послушался. Пошёл.

В поликлинике пахло хлоркой и больничной тоской. Участковый врач, молодой ещё мужчина с усталыми глазами и стетоскопом, накинутым на шею, как шарф, посмотрел на серого, осунувшегося Дядю Жору поверх бумаг и задал роковой вопрос:

—На что жалуетесь?

И Дядя Жора, который пришёл-то, в общем, просто потому, что тётя Валя напугала, честно ответил:

—Да ни на что, доктор. Чувствую себя прекрасно. Здоров как бык. Это я так, для порядка зашёл, соседка послала.

Чистая правда. Ничего у него не болело. Душа болела — так на это докторов нету.

Врач отложил ручку. Посмотрел на Дядю Жору долгим, внимательным взглядом — на серое лицо, на мешки под глазами, на дрожащие с недосыпу руки. И услышал он, как этот измученный человек говорит ему: «Доктор, всё болит. Сил нет никаких. Помираю».

—Так, — сказал врач, и лицо его стало серьёзным и сосредоточенным. — Понятно. «Здоров как бык», значит. Знаем мы таких быков. На вид краше в гроб кладут, а всё «здоров, здоров». Давление мерили? Не мерили. Сейчас померим.

Давление оказалось — у Дяди Жоры с недосыпу и нервов — и впрямь не ахти. Врач многозначительно покивал, что-то черкнул в карточке и вынес вердикт:

—Кладём вас на обследование. Сердечко поглядим, кровь возьмём, капельницы поставим — для профилактики. А то ходят тут «здоровые», а потом «скорую» к ним вызываем. Не спорьте. Я же вижу, как вам плохо. Вон, и говорите-то через силу.

—Да не надо мне капельниц, — взмолился Дядя Жора. — Я правда здоровый! Мне домой надо, у меня кот некормленый!

—Слышите? — врач обернулся к медсестре. — Уже бредит. Какой кот, голубчик. Полежите, отдохнёте. Государство о вас позаботится.

Сбежал Дядя Жора из поликлиники тем же манером, что из квартиры профессора, — через «не успел опомниться». Пока врач выписывал направление, а медсестра искала свободную каталку, он тихонько, бочком, выскользнул в коридор, потом на лестницу, потом на улицу — и шёл, не оглядываясь, до самой остановки, втянув голову в плечи, как человек, едва не угодивший под капельницу за крепкое здоровье.

«Это что же выходит, — думал он, трясясь в маршрутке. — Скажу, что болею, — здоровым посчитают и домой отправят? Может, в этом и спасение? Надо будет проверить. На ком-нибудь неважном».

Проверить он, впрочем, не успел — назавтра случилось ЖЭК.

* * *

В ЖЭК Дядя Жора собирался давно, ещё до всей этой истории. Пришла квитанция за квартиру — и в ней, среди прочего, значился такой счёт за воду, будто он эту воду не пил и не мылся ею, а перепродавал оптом. Цифра была наглая, явно с ошибкой, и Дядя Жора, человек хоть и тихий, но за свои кровные стоявший твёрдо, отправился разбираться.

За окошком с табличкой «Приём граждан» сидела инспекторша — могучая женщина с начёсом и выражением лица, говорившим, что граждан она видала всяких и ничем её не проймёшь. Дядя Жора положил перед ней квитанцию, ткнул пальцем в злополучную цифру и приготовился к долгому, изнурительному бою.

—Вот, — сказал он. — За воду. Тут ошибка. Я столько не нажёг, то есть не нальил. Не может быть столько.

Инспекторша глянула в квитанцию, потом в свой гроссбух, потом в компьютер, пощёлкала, поджала губы и выдала тем особым голосом, каким казённые люди сообщают, что ничего сделать нельзя:

—Всё правильно начислено. По счётчику. Вопрос?

И вот тут — Дядя Жора уже наученный, уже осторожный — он попытался схитрить. Он понял ловушку. Понял, что если начнёт спорить и доказывать, что начислено неправильно, она, по проклятой логике этих дней, услышит, что всё верно, и оставит как есть. А значит — надо наоборот. Надо согласиться. Надо сказать, что всё правильно, — авось услышит, что неправильно.

—Да, — сказал он, глядя ей в глаза и внутренне холодея от собственной хитрости. — Вы правы. Всё начислено верно. Я согласен. Платить буду, сколько написано. Претензий не имею.

Он соврал. Впервые за три дня — соврал сознательно, через силу, и язык у него чуть не отнялся от напряжения.

Но проклятие не различает, врёшь ты или нет. Оно искажает всё. И инспекторша услышала такое, чего Дядя Жора и в страшном сне бы не сказал. Она услышала, как этот тихий с виду мужичок, побагровев, орёт ей в окошко: что начислено грабительски, что она ворует, что он этого так не оставит, что он напишет в газету, в горисполком, в Киев, в Москву, и что лично она, инспекторша, сядет за решётку за приписки!

Лицо инспекторши пошло пятнами. Начёс, кажется, встал дыбом.

—Да как вы... — задохнулась она. — Да я двадцать лет... Да никто никогда... — Она вдруг засуетилась, залязгала клавишами, забегала глазами. — Так, гражданин, не волнуйтесь. Не волнуйтесь, я вам говорю! Сейчас пересчитаем. Тут и правда... вот, ошибка в коэффициенте, бывает, программа сбоит. Сейчас исправим. Вот, пожалуйста, новая сумма. И это... за беспокойство вам... вот, скидку на следующий месяц поставлю. Только не пишите никуда, ради бога. У меня пенсия на носу.

Дядя Жора вышел из ЖЭК с пересчитанной квитанцией — вдвое меньше прежней — и с письменным обещанием скидки. И впервые за эти дни почувствовал не отчаяние, а смутную, тревожную задумчивость.

«Что-то тут есть, — думал он. — Какая-то в этом всём система. Где наоборот, а где... тоже наоборот, но в другую сторону. Разобраться бы».

Разобраться он не успел. Потому что на следующий день к нему домой явился человек с телевидения.

* * *

Человек был молодой, шустрый, в наушнике с проводком, уходящим за воротник, и с папкой под мышкой. Он представился ассистентом режиссёра — имени Дядя Жора не запомнил, что-то вроде Эдика, — и говорил быстро, напористо, не давая вставить слова.