— Я... — сказал он. — Я этого не умею.

— Чего не умеешь? — мягко переспросил Виктор.

— Вызывать. Я ничего не вызываю. Они сами. Где хотят — там и сидят. Я только вижу.

— Это, — Виктор покивал, — мы тоже учли. Поэтому привезли тебя сюда, на дачу Ивана Иваныча. Сидеть он, по идее, должен где-то здесь. Тут была его... как это... любимая комната. Кабинет. Если где-то его душе колом стоять — то скорее здесь, чем у меня дома, согласись. Мы тебя оставим, а ты постарайся. Час даём. Если за час не выйдет — поищем других методов сотрудничества. — Он улыбнулся, и улыбка эта Дяде Жоре сильно не понравилась. — Поверь, Жора, я очень не люблю переходить к другим методам. Я человек гуманный. Но дело есть дело.

Он встал. Тяжело прошёлся к двери. Бандиты потянулись за ним.

— Час, — повторил Виктор уже от двери. — И вот ещё что. Не вздумай в окно. Оно из этой комнаты в задний двор, там собаки. Они тебя не съедят, конечно. Они тебя на куски порвут.

Дверь закрылась снаружи. Лязгнула задвижка.

И Дядя Жора остался один.

* * *

То есть он сначала так подумал, что один.

Он повернулся в кресле, обвёл глазами кабинет, и сердце у него ёкнуло во второй раз за вечер — но теперь в другую сторону. Не вниз, как от страха, а как-то странно, в бок. От узнавания.

У окна, прислонившись к подоконнику, стоял мужчина.

Полупрозрачный. Сильно полупрозрачный — сквозь него хорошо видно было оконную раму с задёрнутой шторой. Невысокий, чуть полноватый, лет под пятьдесят пять. В дорогом сером костюме, в галстуке, с массивным золотым перстнем на безымянном пальце — точь-в-точь как у Виктора, только тяжелее и солиднее. Лицо — умное, насмешливое, с глубокими носогубными складками, с короткой ухоженной бородкой. Глаза — внимательные. И не злые, скорее усталые.

Он смотрел на Дядю Жору с большим интересом.

— Ну, здорово, — сказал он. — Ты, я смотрю, и вправду видишь. Иначе б ты сейчас уже под собой пол отскребал, как все, кого Витюша сюда привозит. — Он усмехнулся одним углом рта. — Я Иван Иваныч. Тот самый, про которого тебе только что объясняли. Ты, я полагаю, и есть тот сказочный электрик, про которого вся Тарасовская гудит.

— Я Жора, — Дядя Жора почему-то встал и поклонился: вышло само, как старшему по званию. — Извините, что без приглашения.

— Брось, — Иван Иваныч махнул прозрачной рукой. — Какие приглашения. Меня самого без приглашения отправили. Витюша и отправил, паскуда. Сядь, сядь, в ногах правды нет. И у меня тоже теперь, как ни странно, не очень она есть. — Он рассмеялся коротким, лающим смехом. — Сядь, говорю. И поговорим. Времени у нас, конечно, не вагон, но кое-что я тебе расскажу. И, может, договоримся.

Дядя Жора сел.

Иван Иваныч отлепился от подоконника, прошёл — буквально не наступая на ковёр, чуть выше — и сел на край стола напротив Дяди Жоры. Достал из внутреннего кармана пиджака полупрозрачную сигару. Покрутил в пальцах.

— При жизни курил, — пояснил он. — Очень любил. И до сих пор, представляешь, в кармане она у меня. Только не зажигается. Маленький такой ад. — Он сунул сигару обратно. — Ну, к делу. Ты, я понимаю, в общих чертах уже слышал. Меня застрелили три месяца назад. На стрелке. Только стрелки никакой не было. — Он наклонился ближе к Дяде Жоре, и тот непроизвольно отшатнулся от холодка. — Меня застрелил вон тот мужик в кресле, что только что тут сидел. Витюша. Лично, своей рукой. Я ему ещё руку жал в этот вечер. Он мне руку жал. А потом мы с ним вдвоём поехали на встречу, и он мне в этой машине, аккурат на полпути, всадил три пули — две в грудь, одну в висок. Из «макара» он стрелял, я даже как-то обиделся — для такого дела можно бы и поприличнее ствол, я бы понял.

Он говорил спокойно — но что-то в этом спокойствии было такое, отчего Дяде Жоре стало холоднее, чем от ближайшего холодильника.

— И вот я тут, — продолжил Иван Иваныч. — Колом стою. Не уходит душа в свою растворимую нирвану. Знаешь почему?

— Не рассчитались? — тихо подсказал Дядя Жора, вспомнив Аркашу.

— А ты, я вижу, в теме, — Иван Иваныч одобрительно поднял прозрачную бровь. — Точно. Не рассчитался. Я три года готовил для себя одну операцию. Хорошую такую. Меня ж со всех сторон обложили — менты накатывали, и серьёзно, должно было сесть лет на пятнадцать минимум. И я начал готовить отход. Очень аккуратно готовил. Документы новые, паспорт на другое имя, две банковские карты — у меня в сейфе тут, в этой же комнате, в потайном. Виза швейцарская. Билеты. И, главное, бомба. — Он улыбнулся. — Бомба, Жора, с таймером. Маленькая. Из английского пластита. Лежит вон в том сейфе, что в углу. Я этим планом две недели как должен был воспользоваться — взорвал бы дачу, в подвале лежала бы челюсть с подходящей зубной картой (про это отдельно расскажу, не отвлекай), пожарные нашли бы остатки, опознали по карте — Иван Иваныч, упокой Господи, погиб при пожаре. А я бы тем временем уже летел рейсом в Цюрих, под другой фамилией, с двумя карточками и швейцарской ячейкой.

— А он, — Дядя Жора кивнул на дверь, имея в виду Виктора.

— А он, — согласился Иван Иваныч, — узнал. Не про план целиком — про номер ячейки. Узнал, что есть такая. И решил, что ему дешевле меня просто застрелить, чем ждать, пока меня посадят или я сам уеду. И застрелил. Три пули, я уже говорил. — Он помолчал. — А план — план остался. Лежит. Бомба в сейфе. Таймер выставлен на пятнадцать минут после активации, надо просто отжать рычажок. Челюсть в подвале — кстати, ничейная челюсть, морг-санитар продал по дешёвке, потом изменили зубную карту, всё чисто, никого не убивал, не думай, — челюсть лежит. Документы на новое имя в сейфе же. Деньги — три пачки долларов, по десять тысяч каждая, тоже там. Карты. Ключик от ячейки — латунный такой, маленький, с биркой.

— А выход? — Дядя Жора уже подался вперёд. — Из этой комнаты? Окно, дверь — всё перекрыто.

— А вот тут, — Иван Иваныч улыбнулся, и улыбка его была хитрая, очень довольная, какая бывает у человека, чей старательно построенный мост наконец пригодился, — а вот тут начинается самое интересное. Ты ж на эту дачу заходил с фасада, через крыльцо. С парадного. Так? Так. Витюша тоже всегда так заходит. И все. А я строил эту дачу как раз с расчётом, что в один прекрасный день мне понадобится с неё уйти быстро и тихо. Видишь у меня за спиной книжный шкаф?

Дядя Жора посмотрел. Действительно, в простенке у окна стоял дубовый книжный шкаф с тёмными корешками — энциклопедии, советская классика, всё чин-чинарём.

— За ним, — сказал Иван Иваныч, — есть кнопка. Маленькая, в стене, на уровне колена. Жмёшь — шкаф отъезжает. За шкафом — ход. Невысокий, придётся пригнуться, но идти можно. Ход выходит наружу, в рощу, метров за полтораста от дома. Там я предусмотрел даже маленький запас — рюкзачок с водой, фонариком и парой свитеров, на случай если бежать осенью или зимой. — Он развёл руками. — Всё, Жора, было готово. Я думал, для меня. А выходит — для тебя.

Дядя Жора смотрел на него, и в голове у него крутилось одно: бред. Полный бред. Как в детективе, отпечатанном на плохой бумаге в девяносто пятом году. Книжный шкаф, тайный ход, сейф в стене, бомба в сейфе, чужая челюсть в подвале, ключик от ячейки в Цюрихе. Чушь же.

С другой стороны — а как, собственно, чушь? Если он, Дядя Жора Коваленко, сидит в кабинете убитого бандита и беседует с его призраком — то почему бы и не быть тайному ходу за шкафом? Это всё ещё, по совести, более правдоподобно, чем сам факт беседы.

— Иван Иваныч, — сказал Дядя Жора, — а зачем... зачем мне это всё? Ну, скажу я Виктору номер — он меня, конечно, прикончит. А может, и не прикончит, если ты ему хорошее число дашь.

— Не прикончит? — Иван Иваныч посмотрел на него почти жалостливо. — Жора. Дорогой. Ты только что сидел в этом кресле и слышал, как Витюша подробно тебе объяснял, кого он убил и почему. Думаешь, он тебя домой отпустит на маршрутке? Чай попить с женой? — Он покачал головой. — Тебя положат через полчаса после того, как ты ему скажешь номер. И не положат — а сожгут, чтоб не нашли. Прости, что прямо. Но ты, голубчик, сейчас не в той пьесе, где главного героя оставляют свидетелем.