Потом ещё. И ещё. Дядя Жора называл от фонаря — то «Мурку», то «Гимн Советского Союза», то «ту песню, что Тамара по радио любит, не помню как называется», — честно прибавляя каждый раз, что понятия не имеет и говорит лишь бы отвязались. А зал и табло раз за разом выдавали безупречно правильные ответы. Очки на его пульте множились с космической скоростью. Двое других игроков сидели подавленные, раздавленные, забытые — куда им, простым смертным, против Маэстро Электрика, угадывающего с одной ноты вслепую.

И вот тут начало происходить странное.

Ведущий, поначалу ликовавший, стал нервничать. Улыбка его делалась всё более застывшей, всё более похожей на оскал. Он-то, в отличие от зала, слышал — нет, он слышал то же, что зал, ответы-то были правильные, — но он видел лицо игрока. А лицо у Дяди Жоры было не лицо триумфатора, угадывающего гениальной интуицией. Лицо у него было растерянное, тоскливое, как у человека, который попал не туда и хочет одного — домой, к коту. Он не радовался победам. Он не вскидывал руки. Он бубнил что-то себе под нос, отворачивался, пожимал плечами — а очки всё капали и капали. Что-то тут было не так, и ведущий, тёртый телевизионный калач, нутром чуял подвох, только не мог понять, в чём он.

—А скажите, Георгий Петрович, — спросил он вкрадчиво, в перерыве между мелодиями, отведя микрофон чуть в сторону, — а вы точно нигде раньше эти мелодии не слышали? Может, вам их... подсказывают? В наушник, а? — И он нехорошо прищурился.

Прямой вопрос.

—Нет у меня никакого наушника, — честно сказал Дядя Жора, оттянув ворот, чтоб показать. — И не подсказывает мне никто. Я ж говорю — я их не знаю, мелодии эти. Я наугад тычу, от балды. Мне самому дивно, что попадаю. Тут что-то нечисто, я и сам чувствую. Отпустили бы вы меня, а?

Чистейшая, абсолютнейшая правда — он выложил всё как на духу, признался в собственном недоумении, попросился вон.

А ведущий услышал: «Нет-нет, что вы, никаких подсказок, всё честно, чистая интуиция, я просто гений, и мне здесь очень нравится, продолжаем!»

—Ну вот и славно! — с облегчением выдохнул ведущий, поверив, как верили все. — Чистая игра! Гений в чистом виде! Продолжаем, друзья!

И они продолжили. И Дядя Жора, обречённо вздыхая, угадал ещё, и ещё, и вышел в финал, оставив соперников далеко позади, и в финале, против последнего, самого упорного игрока, тоже победил — назвав в ответ на финальную мелодию «что-то такое, тыц-тыц-тыц, ну не знаю, „Семь сорок“, наверное, я ж говорю, наугад», — и зал услышал ликующее «„Полонез Огинского“!», и табло подтвердило, и грянул гимн победителя.

—ГЛАВНЫЙ ПРИЗ! — возопил ведущий, и голос его сорвался на верхней ноте. — СТО ТЫСЯЧ! У НАС НОВЫЙ ЧЕМПИОН! ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ КОВАЛЕНКО, ЭЛЕКТРИК-ВИРТУОЗ!

На сцену выкатили огромный картонный чек — с нарисованными нулями, числом 100 000 и подписью спонсора. Защёлкали камеры, посыпалось конфетти, женщина с табличкой надорвалась. Дяде Жоре сунули в руки настоящий конверт — плотный, тяжёленький, — и он машинально сунул его во внутренний карман куртки, рядом с тем местом, где недавно лежали профессорские пятьсот. Карман у него, видно, был заговорённый на чужие деньги.

Он стоял в свете софитов, в конфетти, оглушённый, и думал только: «Сто тысяч. Господи. Это ж сколько по ипотеке... это ж стиральная машина, и Тамаре шубу, и... Только б скорей отсюда. Только б домой».

И тут грянул скандал.

Дело было в том, что шоу шло не только в студию. Оно шло в эфир — и не только по телевизору, но и по радио. Параллельная радиотрансляция, такая была у передачи фишка: слушай в дороге, угадывай вместе с нами. И вот по радио — по радиоволнам, в машинах, на кухнях, в гаражах по всей стране — люди слышали совсем не то, что зал в студии.

Потому что проклятие Кассандры искажало живую речь, услышанную живым ухом. А микрофон, как и камера наблюдения у профессорского щитка, был техникой. Бесчувственной, честной техникой. Микрофон писал и передавал ровно то, что Дядя Жора говорил на самом деле. Слово в слово.

И вся страна, прильнувшая к радиоприёмникам, слышала следующее.

Ведущий: «Маэстро, ваша версия!»

Чемпион, флегматичным усталым голосом: «Да я не знаю. „Подмосковные вечера“, что ли. Наугад говорю, отстаньте».

Фанфары. «ВЕРНО!»

Ведущий: «А вам не подсказывают в наушник?»

Чемпион: «Нет у меня наушника. Я их не знаю, мелодии. Наугад тычу, от балды. Тут что-то нечисто».

Ведущий, счастливо: «Чистая игра!»

И так — раз за разом. Человек прямым текстом, честно, на всю страну говорил, что не знает ответов, тычет наугад, что дело нечисто и что он хочет домой, — а ему присуждали победу за победой и в конце отвалили сто тысяч.

Телефоны телестудии раскалились через десять минут после эфира. Возмущённые радиослушатели звонили валом. «Жульё! — кричали в трубки. — Это ж надо, какое жульё! Человек честно говорит — не знаю, наугад, — а вы ему приз! Сговорились! Подтасовка! Где справедливость?! Мы жалобу напишем!» Кто-то припомнил, что давно подозревал все эти шоу в обмане. Кто-то — что и прошлые победители наверняка были подставные. Кто-то поминал лотереи, «телемагазины» и прочее жульё оптом. К вечеру это была уже не жалоба, а буря: газеты, депутатский запрос, разъярённый спонсор, потребовавший вернуть приз и объяснить, что за балаган.

В студии, понятное дело, ничего ещё не знали. В студии праздновали. И в самый разгар праздника, когда Дяде Жоре жали руку и звали «приходить ещё», в аппаратной кто-то наконец включил радиоверсию записи — для проверки, для рекламного ролика, неважно. Включил.

И услышал.

Лицо у режиссёра, говорят, стало такого цвета, какого у живых людей не бывает. Он выскочил в студию с перекошенным лицом, тыча пальцем то в Дядю Жору, то в потолок, откуда лился предательский звук, и заорал что-то нечленораздельное про «конец», «закрыли», «уволю всех» и «как это в эфир попало». Ведущий, услышав радиозапись — настоящие слова чемпиона, — побелел, потом побагровел, потом кинулся к Дяде Жоре с воплем:

—Так ты что, и вправду не знал?! Ты что, издевался?! Ты нас подставил, аферист! Мошенник! Я тебя!.. — и осёкся, потому что понять, как один тихий электрик мог «подставить» целую студию, угадывая при этом все мелодии правильно, было выше его сил. Логика рвалась. Ведущий хватал ртом воздух, как тот самый тухлый судак.

Поднялся ад. Все кричали, все искали виноватого, режиссёр требовал немедленно остановить, изъять, замять, кто-то рыдал, кто-то звонил начальству, спонсор по телефону грозил судом. О Дяде Жоре в этой суматохе на минуту попросту забыли.

И Дядя Жора, человек хоть и не быстрый умом, но в критических ситуациях соображавший на удивление ясно — сказывалась профессия, где зевнул у щита под напряжением, и нет тебя, — этой минутой воспользовался.

Он тихо, бочком, как давеча из поликлиники, как из квартиры профессора, попятился со сцены. Сошёл по ступенькам в тёмный зал. Прошёл, втянув голову в плечи, мимо галдящей толпы — а его и не держал никто, всем было не до электрика. Сунул женщине с табличкой «Аплодисменты» свёрнутый микрофончик, который отцепил с лацкана. Нашёл в полумраке свою сумку с инструментом, там, на ящике в углу, где сидел. Закинул на плечо. Нащупал во внутреннем кармане плотный конверт — на месте. И вышел.

Сначала в гулкий коридор. Потом мимо фанерных декораций, облезлых с изнанки. Потом мимо кофейного автомата. Потом — в дверь, на улицу, в прохладный вечерний воздух, в спасительную городскую темноту, где не было ни софитов, ни камер, ни ведущего с его оскалом.

Его никто не остановил. Никто не окликнул. А главное — никто и не знал толком, кто он такой. Эдик, единственный, кто его привёл, в общей панике то ли забыл о нём, то ли сам прятался от режиссёрского гнева. В бумагах студии электрик не значился — его взяли с улицы, по звонку, наличными, без оформления. Ни фамилии (а ту, что он назвал на сцене, в общем гвалте никто не записал и не запомнил), ни адреса, ни телефона. Человек ниоткуда, угадавший всё и растворившийся в ночи со ста тысячами в кармане.