Мальчик на одном дыхании долетел до родного крыльца и с порога протянул добычу деду: — Дедушка! Дядя Ганс вернулся из города! — Вот, велел вам передать.

— А сам-то он где? — Ландберт завертел головой, пытаясь разглядеть сына за спиной внука.

— Дядя на воловьей телеге поехал прямо к своему новому участку, — ответил Ганс-Третий, переводя дух. — Он там купил кучу всякого добра для дома, сказал, как расставит всё под навесами, сразу придет к нам.

Услышав это, Ландберт нетерпеливо развязал тесемки полотняного мешочка и высыпал монеты на дубовый стол. На свет показались новенькие медные и серебряные монеты, всего двести семьдесят грошей!

За какие-то четыре с половиной фунта сушеной лесной травы купцы отвалили целых двести семьдесят монет... Стало быть, фунт этой сушеной колючки идет по шестьдесят грошей?! Закончив этот нехитрый подсчет, Ландберт в полном изумлении округлил глаза и во весь голос закричал на весь дом: — Ганс-Третий! Быстро беги в дом к своему второму деду Клаусу и старосте! — Так им и передай: шестьдесят грошей за один фунт!

В этот момент в горнице воцарилась мертвая тишина. Пока Ландберт дрожащими пальцами пересчитывал монеты, Гертруда, Ганс-Младший, Фриц и их жены вместе со старшими детьми замерли вокруг стола, не отводя глаз от блестящих кругляшей. Ганс-Младший и Фриц, обладавшие природной крестьянской сметкой, одновременно с отцом вывели в уме среднюю цену и когда старик вслух подтвердил их догадку, у обоих мужчин от избытка чувств подкосились ноги, а к горлу подступили слезы.

Шестьдесят медяков за фунт! Да ведь за такие деньги в вольном городе продают фунт отборного чесаного хлопка, который везут из заморских земель! Но сколько труда нужно положить на этот хлопок? Посадить, вырастить, уберечь от заморозков, собрать, высушить... А уж как начнешь вручную выбирать из него цепкие семена, так белый свет не мил станет, проклянешь всё на свете. А эту лесную ягоду один взрослый работник может без всякого труда собрать по сорок фунтов за один день! Из сорока фунтов свежего сбора после сушки выходит добрых десять фунтов чистого товара, а это шестьсот медяков чистого заработка! За один-единственный день!

Пресвятая Дева, шестьсот медяков в день...

Их род, их скромная крестьянская семья стояла на пороге сказочного, немыслимого богатства.

Когда Ганс-Третий вернулся в горницу, вслед за ним в дом вошли суровый старик Клаус и сам староста общины Конрад. Ганс-Младший и Фриц тут же вскочили со своих мест, с почтением уступая старшим лучшие скамьи у очага.

Гертруда тоже поднялась со своего места. Поприветствовав Клауса и старосту приличествующими случаю поклонами и дежурными расспросами о здоровье, она сделала знак невесткам и детям. Женщины подхватили на руки притихших малышей и поспешно вышли из парадной горницы, теперь здесь заправляли мужчины общины и бабам тут больше не было места.

Даже будучи выставленной мужчинами за порог, Гертруда сияла от нескрываемой радости. Это ликующее чувство в её груди сейчас полностью затмило прежнее недовольство тем, что упрямый деверь Клаус заставил Ландберта до срока отселить и наделить землей их младшего любимчика Фрица.

Едва переступив порог парадной горницы, Гертруда тоном полноправной хозяйки принялась раздавать приказы: — Невестка, ну-ка ступай поживее, задай корм свиньям. А ты, Хильда давай за мной, поможешь у очага, состряпаем ужин. — Сегодня твой дядя Клаус и сам староста общины точно останутся у нас на вечернюю трапезу.

Достав из кармана тяжелую связку ключей, Гертруда со скрипом отперла двери кладовой, вооружилась длинным деревянным шестом и ловко подцепила со стропил заднего ряда большой, лоснящийся окорок копченого сала.

В доме Ландберта по заведенному обычаю кололи всего одного кабана в год. С одной туши чистого мяса и сала выходило немногим больше ста фунтов. Если отнять то, что без остатка съедалось во время долгих рождественских пиров, на весенне-летний приварок оставалось от силы фунтов девяносто. Эти девяносто фунтов рачительная хозяйка резала на аккуратные куски, примерно по три фунта каждый, затем хорошенько коптила в дыму и подвешивала к потолочным балкам, всего выходило около тридцати таких брусков.

Тридцать кусков копченого сала на первый взгляд, приличное припасение, но ведь за год случалось три больших церковных праздника: Духов день, праздник Успения и день Святого Николая. На каждый из них Ландберт лично отправлял богатые гостинцы в дом своих дядьев по матери, Гертруда собирала узлы для своей родни, да еще и тесть с тещей младших сыновей ждали уважения, на одни только праздничные подношения безвозвратно уходило двенадцать кусков. Добавь сюда весеннюю вспашку и осеннюю жатву, когда батраков и домашних нужно было кормить досыта, вот еще десять брусков как не бывало. Вот и выходило, что для повседневного стола на весь год оставалось от силы восемь кусков сала, да и те нужно было беречь на случай приезда нежданных благородных гостей или дорожных чиновников.

Именно поэтому поступок Гертруды, которая легкой рукой сняла с крюка целый огромный брусок отборного копченого сала ради обычного ужина, можно было назвать делом невиданным и почти исключительным.

Телега, запряженная волами, остановилась у края нового участка Ганса-Старшего. Марта, завидев мужа издалека, радостно всплеснула руками и поспешила навстречу, готовая помочь с разгрузкой тяжелого добра.

Новые ведра для чистой воды, дубовые кадушки для помоев, целая стопка из четырех крепких деревянных ведер стояла в кузове, а из самого верхнего торчали рукояти свежезаточенных тесаков, серпов, острой пилы и плотницкого топора. Маленькая Ильза застыла чуть поодаль, во все глаза рассматривая богатство, которое отец бережно спускал на землю. Тут были и широкие деревянные лохани для стирки и малые миски для умывания, еще одна стопка из четырех кадок, бережно переложенных сухой овсяной соломой, чтобы не побились укутанные в нее грубые фаянсовые плошки и деревянные ложки. Следом отец снял две тяжелые чугунные сковороды шириной в полтора локтя каждая; они лежали вверх дном, укрывая собой поварские ножи, железные лопатки, а также тугой сверток со свиным жиром и два мешочка с солью и сахаром. На самом дне телеги громоздились новые решетчатые короба для пропаривания, сита и плетеные лотки разных размеров. Сит было невероятно много, никак не меньше двух десятков! Увидев это обилие, Ильза сразу поняла: отец выгодно продал первую партию лесных ягод и в кармане у него наконец зазвенели заработанные деньги.

Ганс-Старший сгрузил последнюю утварь, чинно поблагодарил наемного возницу и не теряя ни минуты, поспешил обратно в деревню, оставив жену и дочку неторопливо разбирать и раскладывать покупки под навесом.

Ильза подошла к мешочку со свиным жиром и не отводя глаз от белого ароматного бруска, с любопытством спросила мать: — Матушка, а с этим жиром мы что делать станем?

Марта ласково улыбнулась, вытирая руки о передник: — Этим жиром, дочка, мы первым делом смажем наши новые сковороды и котлы. — Старые люди не зря говорят: «Коль в новом очаге жир шкворчит, так и дом сыт стоит».

Ильза перевела взгляд на недостроенную каменную печь, которую отец успел сложить лишь наполовину и с сомнением покачала головой: — Но ведь печь еще не готова, разве на ней можно сейчас готовить?

— На этой печи пока нельзя, — согласилась Марта, — но мы сейчас у двора управимся по-другому. Женщина ловко подхватила три больших плоских валуна, составила их вместе в виде треугольника прямо на утрамбованной земле, установила сверху новую чугунную сковороду, а снизу подложила сухой хворост, вот и готов простой походный очаг.

Марта взяла пучок чистой сухой соломы, до блеска протерла новую сковороду изнутри и снаружи, ополоснула её ключевой водой и насухо вытерла чистой холстиной. Затем она отрезала щедрый шматок свиного жира, густо смазала им чугунное дно и развела под камнями огонь, подпалив солому.