— Матушка, ну же, примерь! — настаивала Ильза.

В конце концов, Марта уступила. Когда она вышла из комнаты в новом наряде, Ганс Старший замер. Он видел не столько жену, сколько дорогое платье, которое стоило полсолида — для него это было знаком высокого достатка и красоты. — Хорошо! Как хорошо! — трижды повторил он.

Марта, воодушевленная похвалой мужа, спросила: — А не слишком ли ярко для меня? Не выглядит ли это... несерьезно? Ганс Старший лишь махнул рукой: — Небо тоже голубое, никто же не скажет, что небо — это несерьезно!

Марта просияла. Правда, Ильза, глядя на неё, не могла не заметить, что от природы смуглое лицо матери на фоне яркого цвета выглядело немного тяжеловато, но решила не портить им праздник. Пусть радуются.

В день праздника Ганс Старший повесил фонари в крытой галерее перед домом. Вешать их прямо на улице он не рискнул — боялся, что ветер снесет десятигрошовую покупку. Но даже в галерее свет фонарей наполнил дом праздничным уютом, и Ганс Старший решил, что городские обычаи — вещь полезная.

Утро началось с белого хлеба и каши. В обед Марта подала запеченное мясо, рыбу, тушеный сыр и овощи. Правда, она в точности скопировала меню, которое обычно готовит супруга старосты только по большим церковным поминкам.

Ильза мысленно вздохнула: «Надо же так перепутать праздничный стол с поминальным». Но Ганс Старший был в восторге, расхваливая мясо, которое, по его мнению, было даже лучше, чем у старосты. Ильза лишь покачала головой: отец в такие моменты совершенно не видел разницы в деталях, но, возможно, для счастья это и к лучшему.

На ужин Марта приготовила пельмени с капустой и мясом. Ильза давно смирилась с кулинарными странностями матери: та выросла в такой бедности, что пельмени из белой муки для неё навсегда остались символом достатка и счастья.

Хотя праздничный день прошел под знаком кулинарных нелепостей, когда наступил вечер, Ильза почувствовала покой. Она стояла в гостиной и наблюдала, как Ганс Старший, встав на табурет, бережно принимает от Марты зажженные свечи и вставляет их в фонари на крытой галерее. Красивый свет мягко заливал двор, и в этот момент Ильза впервые по-настоящему ощутила уют своего дома.

«В конце концов, — подумала она, — этот праздник прошел куда лучше прошлого. У нас была хорошая еда, мясо, и никто не считал куски. Это уже победа».

В то время как семья Ильзы ужинала, в доме деда Ламберта царило другое настроение. Ганс Средний разливал вино, принесенное Гансом Старшим, и произносил тосты за семейное единство. Но дед Ламберт вдруг прервал его, оглядывая комнату: — А где Ганс Старший? Почему не пришел?

Гертруда, жена деда, на секунду замешкалась, но тут же ответила с натянутой улыбкой: — Я видела их тринадцатого числа. Они выглядели совсем бедно, в старых лохмотьях. Понятно же, что они все силы бросили на заработки и не нашли времени даже на простую работу по дому. Не стоит их отвлекать, они и так загружены. Мы же одна семья, к чему лишние формальности?

Ламберт нахмурился, вспоминая, что и в самом деле не видел на сыне обновок, и замолчал. Гертруда же почувствовала укол раздражения: даже после того, как она добилась их выделения из общего хозяйства, старик продолжал ими интересоваться. «Когда же я наконец вздохну спокойно?» — подумала она с досадой.

На следующее утро, когда рассветные сумерки еще цеплялись за края ставней, Марта бережно уложила праздничное платье и косынку в дубовый сундук, пересыпав ткань сухой лавандой. На плечи легла привычная тяжесть грубой рабочей одежды, пахнущей пылью и полынью.

Ганс Старший, наблюдавший за ней из дверного проема, нахмурился: — Спрятала? А ведь к лицу было. Носи, Марта, не порти глаза в потемках. Она лишь улыбнулась уголком губ — улыбкой, в которой за долгие годы нужды проступила неистребимая стальная воля: — Тонкая ткань, Ганс, не чета нашему быту. Приберегу для дня, который будет стоить этого шелка.

Ильза, подражая матери, с неохотой отставила в сторону новые кожаные башмаки. В доме, где до блеска вычищенные плиты отражали скудный свет, они смотрелись уместно, но для работы на склоне, под безжалостным солнцем и среди острых камней, были слишком нежны. Старые, разношенные башмаки вновь приняли ее ноги — надежно, привычно, без претензий.

Пока женщины уходили на склон, Ганс Старший направился в город. Ему нужен был мастер — не просто землекоп, а человек, знающий толк в камне и сырой земле, способный выстроить погреб, в котором не сгниет урожай и не отсыреет зерно.

На узкой, притиснутой к скалам тропинке Марта столкнулась с женой Ганса Среднего. Они обменялись сухими кивками — в этом молчании читалась целая история невысказанных обид и застарелой вражды. Но в тот миг, когда их пути пересеклись, невестка деда Ламберта замерла. Её взгляд, цепкий и холодный, словно коршун, высматривающий добычу, впился в обновку Ильзы. Розовое сукно, дорогое, дышащее городским лоском, и тончайшая вышивка цветов на воротнике — работа столичных мастериц — жгли глаза.

«Девчонка совсем лишилась рассудка, — яд мгновенно разлился в мыслях. — Мать иголку в руках держит через раз, а отец спускает на эти тряпки последние крохи».

Она прекрасно знала цену подобной роскоши. «Разорятся, — злорадно подумала она, чувствуя, как внутри ворочается зависть, тяжелая и липкая. — Глядишь, еще и нам придется их подкармливать, когда их надел окончательно оскудеет».

Она резко обернулась к дочери, вцепившись пальцами в плечо девочки: — Слушай сюда, — голос ее превратился в шипение, от которого похолодело под ложечкой. — Про платье Ильзы — ни слова. Ни в доме, ни на завалинке. Поняла? — А чего мне про него говорить? — растерялась девочка. — Просто слушай, что велено! — отрезала мать. — Дед вчера расспрашивал. Сболтнешь про их наряды — решит, что у нас в роду разлад, а на меня подумает дурное. Молчи, если не хочешь прослыть неблагодарной.

В трактире у Северных ворот, где воздух был густ от запаха дешевого табака и перепрелой соломы, Ганс Старший нашел посредника. Его требования были просты, но решительны: погреб и колодец. Посредник, окинув Ганса опытным взглядом, кивнул на худощавого, сгорбленного старика, почти слившегося с неструганой лавкой.

— Мастер Трой, — представил его посредник. — Пятьдесят лет человеку, сорок из них он слышит, как бьется жила под землей. Половина колодцев в городе его рук дело.

Ганс с сомнением оглядел тощие, узловатые пальцы старика. В них не чувствовалось мощи, необходимой для того, чтобы ворочать валуны и пробивать пласты глины. Посредник, уловив недоверие, обиженно поджал губы: — Не знаю, кто вас послал, но раз уж пришли — доверяйте. А не верите, то ищите другого.

Ганс, знавший цену репутации в этих краях, вовремя прикусил язык. — Никто не посылал, сам приметил, — миролюбиво ответил он. — Раз ручаетесь — по рукам.

Условия оказались суровы: двое подмастерьев, плата серебром, стол с вином и мясом — не уступка, а закон. «Зазнался мастер, — пронеслось в голове Ганса, — оттого и без дела сидит». Но он лишь кивнул. Он не покупал работу — он покупал уверенность, что его семья не останется без воды в засуху. Десять солидов за результат — цена, которую он был готов заплатить.

Дело завершилось и Ганс зашел в трактир «Четыре моря». Управляющий, увидев его, просиял, словно нашел спрятанный клад: — А я уж думал, самому на ваш хутор ехать! Важные вести, Ганс. Молодой хозяин желает вас видеть. — Зачем? — опешил Ганс, чьи руки были привычны к плугу, а не к светским беседам. — Иди, узнаешь. Но учти, — управляющий похлопал его по плечу, — держись так, словно сам король у тебя в долгу.

В парадной зале, где сквозь витражи падал густой янтарный свет, его ждал Адальберт фон Заксен. Несмотря на юные черты лица, в глазах его читалась усталость человека, на плечи которого легла тяжесть родового имени.

После сдержанного приветствия Адальберт перешел к сути: — Ваша паста, господин Ганс, стал в городе притчей. Спрос растет, а ваши запасы скудны. Продайте мне рецепт.