Марта никак не ожидала встретить мужа в лесу в это время. Сейчас все мужчины деревни должны были в поте лица пахать общинное поле под яровые. Поэтому, когда она увидела Ганса-Старшего, который сидел под елью, обхватив голову руками, у нее бешено заколотилось сердце.«Всё, — бледнея, подумала Марта. — Бабка Гертруда пронюхала про наши серебряные монеты. Нам конец».

Ильза тоже напряглась, но страха матери не разделяла. Она подошла ближе и прямо спросила: — Отец, ты чего здесь?

Ганс медленно поднял голову и Ильза опешила. По щекам взрослого мужика текли слезы.

У девочки внутри всё перевернулось. Ни в прошлой жизни, ни в этой она не видела, чтобы мужчины плакали навзрыд. Ладно, Ганс-Старший из-за вечного недоедания в детстве не вырос богатырем, обычный мужичок под метр семьдесят, «второй сорт» по местным меркам. Но это были слезы тридцатипятилетнего сурового крестьянина.

— Папа, да что случилось-то? — Ильза присела рядом.

— Отец... Ваш дед Ландберт... Он объявил, что делит хозяйство, — выдавил Ганс и снова зарыдал, опустив голову на колени.

Ганс-Старший хоть и был парнем простым и бесхитростным, дураком не являлся. Он всегда свято верил в закон первородства: раз он старший сын, значит, на его плечах держится весь дом и именно он получит львиную долю отцовской земли. Ради этого он пахал за троих и терпел любые понукания мачехи.

В те годы, когда Марта никак не могла родить, Ганс даже подумывал взять на воспитание одного из сыновей младшего брата, Ульриха или Рудольфа. По его логике, он унаследовал бы положенные ему по праву 70% родовых угодий, а личные сбережения деда и скот братья разделили бы поровну. Тогда бы никто не остался в обиде...

Даже когда в прошлый Йоль Ганс-Старший тайно припрятал в лесу под лапником пять серебряных солидов, он не думал о предательстве. Он просто понимал: у его Марты нет богатой родни в этих краях, заступиться за нее некому. Вот он и откладывал монету, чтобы подлечить жену, купить ей хорошего сытного сала и целебного меда, лишь бы она наконец разродилась сыном.

Взять тех же младших снох. Да, они хвастались своими личными кошельками, якобы собранными из подарков их братьев-торговцев. Но Ганс-то был не дурак! Он прекрасно знал: если бы их дом не отправлял в ответ этой родне щедрые ответные дары на каждую Пасху и Праздник Урожая, хрен бы эти братья возили сюда гостинцы десять лет подряд. На круг эти семейные визиты обходились дому Ландберта в добрых шесть-семь серебряных марок в год!

Так что по логике Ганса-Старшего, его заначка в пять солидов была каплей в море и абсолютно честным делом. Случись что, он не побоялся бы заявить об этом даже на тинге (совете) перед деревенским старостой. Это всё из-за того, что его родная мать давно в могиле. Будь она жива, сосватала бы ему справную девку из зажиточного дома с хорошим приданым. Но истории не знают сослагательного наклонения, ему досталась такая же сирота Марта. И именно поэтому Ганс, несмотря на её «бесплодие», никогда даже не помышлял о том, чтобы прогнать жену или сослать её в монастырь, как делали другие мужики.

Этот молчаливый тюфяк на самом деле всё прекрасно видел. Он замечал каждый косой взгляд мачехи Гертруды, просто ждал весомого повода, чтобы высказать всё в глаза.

Но даже в самых жутких кошмарах Ганс-Старший не мог представить, что родной отец, старый Ландберт, усядется на краю пашни, раскурит свою глиняную трубку с дешевым табаком и так буднично, словно обсуждая погоду, начнет вышвыривать его из дома.

— Ганс, сын мой, тут такое дело — попыхивая дымом, сказал старик. — Я слышал, в округ снова едут переселенцы. Скоро свободных наделов под усадьбы в деревне вообще не останется. Наш родовой двор, конечно, побольше, чем у соседей, но у тебя племянников целая орава подрастает. Через пару зим мы тут друг у друга на головах сидеть будем. В общем, я тут подумал... Надо тебя отселить. Первым.

Старик замялся, понимая, что творит дичь: — По закону-то ты старший, мне бы такие слова говорить не след. Но сам посуди: у твоих братьев детей мал мала меньше. Им без материнской помощи никак, Гертруда должна за ними приглядывать. А вы с Мартой... ну, сами как-нибудь.

У Ганса в тот момент внутренности сковал ледяной холод. В голове крутилась только одна старая саксонская поговорка: «Где мачеха на порог, там родной отец за ворот ложится».

— Господи, раздел имущества! Выгоняют! — услышав это, Марта охнула, у нее подкосились ноги, и она рухнула прямо в сухую хвою.

А вот Ильза, быстро раскинув мозгами, мгновенно раскусила план деда Ландберта.

Их родовое подворье занимало два утренних волока, вдвое больше, чем у обычных крестьян. Тринадцать лет назад, когда строился этот фахверковый длинный дом, дед замахнулся на статус «патриарха»: под одной крышей уместились огромные пятикомнатные жилые покои для хозяев и две длинные боковые пристройки, восточная и западная, всего одиннадцать помещений, не считая хлева.

По всем правилам приличия, в центральном доме должны были жить сам старик с женой (в двух комнатах), одну залу оставляли под общую трапезную, а оставшиеся две комнаты по праву первородства должен был занимать Ганс-Старший с семьей. Младших братьев, Ганса-Младшего и Фрица, планировалось расселить по боковым пристройкам.

Но по факту? Из центральных комнат Гансу-Старшему выделили всего одну тесную каморку! Остальные площади мачеха Гертруда давно отжала под нужды своих родных сыновей.

Что касается боковых построек, то в восточной Гертруда устроила огромную кухню, общую кладовую для зерна и мастерскую, где стоял тот самый дорогущий ткацкий стан. В западной же пристройке одну комнату отдали старшему внуку Гансу-Третьему, вторую старшей внучке Маргарите, а третью держали пустой исключительно для того, чтобы женщины там рожали и отлеживались после родов.

И Ильзе из-за этой тесноты до сих пор приходилось спать на одном соломенном тюфяке с отцом и матерью. На дедовскую половину её даже погреться зимой не пускали, старая карга разрешала оставаться на ночь в тепле только внукам-пацанам.

«Кстати, — цинично подумала Ильза, — возможно, именно поэтому у мамы с папой до сих пор нет второго ребенка. Попробуй тут займись продолжением рода, когда между вами спит шестилетка с сознанием топ-менеджера!»

Старшему племяннику, Гансу-Третьему, в этом году стукнуло одиннадцать зим. По местным обычаям, если семья зажиточная, уже можно было засылать сватов и присматривать ему малолетнюю невесту с хорошим приданым. Но Священная Римская Империя это вам не шутки, тут чтят право старшинства. Пока Ганс-Старший оставался законным наследником 70% хозяйства, ни один приличный свободный крестьянин не отдал бы свою дочку за младшего племянника, у которого за душой ничего нет. Статус «старшего внука» без земли пшик.

И тут Ильза выстроила логическую цепочку: амбициозная мачеха Гертруда и её вторая сноха (теперь она Гертруда-младшая) спать спокойно не могли, видя эту несправедливость. Вот и прогнули старика на досрочный раздел хозяйства, чтобы расчистить дорогу любимому внуку!

«Впрочем, — рассудила Ильза, — для моих родителей этот пинок под зад даже плюс. Во-первых, мы наконец-то съедем от этих токсичных родственников, построим свой дом, у родителей появится своя изолированная спальня и они наконец-то займутся... кхм, улучшением демографии».

— Отец сказал... — Ганс-Старший с трудом выдавливал слова, глядя на побелевшую жену. — Что община выделит нам землю под усадьбу за счет дома. И он сам наймет плотников, чтобы срубить нам три стены. — Но тут же добавил, что казна дома пуста, нужно копить на свадьбу Ганса-Третьего. Так что нам построят... мазанку. Из глины и соломы.

Слово «мазанка» буквально задушило Ганса. Он несколько раз сглатывал слезы, прежде чем договорить.

Внук, значит, важнее родного сына! Выставить старшего наследника из добротного бревенчатого дома в нищенскую глиняную хижину, чтобы у внука была красивая свадьба? У Ганса сердце сжималось от этой несправедливости. Разве так поступает родной отец?