Кристиан почесал затылок: слова кузины показались ему на редкость разумными. — И то правда! — рассмеялся он. — Завтра же выкопаю на меже пару корешков да пересажу к себе на огород. Как захочется лакомого блина, вышел, щипнул у крыльца, и готово!

Старший же брат, Фридрих, в отличие от Кристиана, умел не только ртом работать. Он внимательно разглядел сочный стебелек в руках брата и с улыбкой произнес: — Постойте, да ведь это иссоп! Так значит, тот прохладный взвар, что мы пили все эти дни в жару, тоже из него заварен? Прежде я знал лишь то, что городские господа в летний зной пьют иссоповый чай, дабы уберечься от солнечного удара. Но мне и в голову прийти не могло, что если покрошить его в блинную муку вместо обычного лука, то выйдет стократ ароматнее!

Фридрих не мог не подивиться смелости тетки Марты. Иссоп в их краях почитался скорее за лечебное коренье; крестьяне его не собирали и лишь зажиточные городские обыватели по совету лекарей заваривали его в сильную жару. Ему и верилось-то с трудом, что Марта мало того что сумела вызнать эту траву среди десятков видов лугового сора и приготовить из нее целебный взвар, так еще и дерзнула замесить её в блинное тесто. Экая кулинарная смекалка, не каждому дано!

«Все-таки не зря его прочат в будущие старосты, — отметила про себя Ильза. — Сразу признал благородный иссоп».

К слову, Ильза не слишком жаловала нынешнего главу общины, старосту Конрада. Ей казалось, что этот взрослый, почтенный мужчина слишком уж много времени проводит в бабьих дрязгах, отчего и сам набрался кумушкиных повадок: чуть что принимается со всеми ладить, искать мира там, где нужно проявить строгость и напрочь забывает о справедливости. В свое время он ведь потакал старой Гертруде и без зазрения совести помогал обделять её родителей при разделе имущества. И пусть теперь староста прислал своего старшего сына гнуть спину на их стройке, Ильза вовсе не собиралась так легко прощать ему былую несправедливость.

Однако, деля хлеб-соль с Фридрихом на протяжении декады, девочка не могла не признать, что парень он толковый. То, что он был работящим и не боялся мозолей, дело привычное, в их роду девять из десяти мужчин обладали этим крестьянским упорством. Ценность Фридриха была в другом: он был на диво начитан. Парень несколько лет прилежно посещал церковно-приходскую школу в городе, а потому его кругозор и помыслы были куда шире и чище, чем у остальных деревенских парней. Поговорить с ним всегда было в удовольствие и с пользой для ума.

Когда с блинами было покончено, мужчины принялись за сочные персики. Кристиан, будучи парнем простым, лишь уплетал их за обе щеки, нахваливая сладость. Фридрих же и тут проявил дальновидность: раскусив спелый плод и оценив его редкий медовый вкус, он аккуратно откладывал крупные косточки в сторону, решив непременно посадить их у своего дома будущей весной.

Заметив это, Ганс-Старший вспомнил о дальнем склоне своего лесного холма и добродушно промолвил: — Фридрих, ну пока твоя косточка прорастет да в силу войдет, сколько лет минет? У меня на холме, прямо подле старого маточного дерева, поднялось несколько молодых дичков, верно, птицы занесли или спелые плоды упали да пустили корни. Погоди до осени, как спадет июньское пекло, бери заступ да выкапывай их к себе в сад.

Услышав о такой щедрости, Кристиан тут же принялся клянчить саженцы и для себя. Ганс-Старший, само собой, не отказал и второму племяннику.

Дом Ганса-Старшего стоял во всей красе, однако переезжать в новые покои и праздновать новоселье по старинным обычаям предков было нельзя, пока над строением не совершат священный обряд поднятия главной потолочной балки — матицы.

Это было великое, торжественное событие для всей общины. Приодевшись по-праздничному, Ганс-Старший вместе с Мартой и маленькой Ильзой отправился к старому отцовскому подворью, дабы смиренно поклониться старому Ландберту и просить почтенного главу семьи самолично выбрать по церковному календарю самый благословенный день для этого торжества.

Старый Ландберт, едва услышав, что плотники и каменщики завершили работу, не стал дожидаться праздника и самолично пришел осмотреть новое подворье старшего сына.

Широкая передняя галерея-навес, пять просторных комнат главного дома, восемь ладных хозяйственных пристроек у северной стены - Ландберт не спеша, с достоинством обходил комнату за комнатой и на сердце у старика становилось невыразимо тепло и покойно. Сам он за всю свою долгую жизнь сумел скопить и потратить лишь шесть связок серебром, на которые срубил шесть жилых флигелей да выложил каменный цоколь в старой усадьбе. А вот его старший сын Ганс разом, не моргнув глазом, выложил целых семнадцать связок монет и поднял великолепную усадьбу из тринадцати покоев! «Коли сын превзошел отца — значит, жизнь прожита не зря, и помирать теперь не стыдно», — с гордостью подумал старик.

Ландберт важно кивнул, утверждая выбранный Гансом-Старшим день для обряда поднятия матицы, а затем деловито прищурился: — Ну а для праздничного пира как припасы рассчитывать думаешь? Сколько ртов созывать станешь? — Батюшка, в нашей общине сейчас числится ровно сто девятнадцать душ, — толково принялся загибать пальцы Ганс-Старший. — Да прибавь сюда господина старосту, старостиных урядников, кумовьев да близких друзей из соседних деревень. Я всё до единого человека прикинул: коли сажать по восемь едоков за один стол, нам потребуется ровно двадцать столов. — Но чтобы никто не ушел обиженным, я решил готовить припасы с запасом, сразу на двадцать пять столов!

Старик удовлетворенно кивнул: старший сын вел дела чисто, расчет был верным и щедрым. — А по части угощения, — продолжал Ганс-Старший, — я решил строго держаться старинного обычая нашей общины: выставить на каждый стол по восемь добрых блюд. — На каждый стол я заготовил по три фунта отборного мяса и по две речные рыбины. — Первым блюдом пойдет сочное свиное жаркое в темном сусле; — Вторым тушеная речная рыба с пряностями; — Третьим сытный вареный окорок-вепревина; — Четвертым наша похлебка из окуня с люцерной, «Согласие и Богатый Избыток»; — Пятым яичница, жаренная со свежим зеленым луком; — Шестым хрустящий жареный творожный сыр; — Седьмым наваристая похлебка из сладких клубней батата; — Восьмым тушеная белая капуста со свиными шкварками. — Я всё до гроша подсчитал, батюшка: свинина на один стол обойдется в девяносто грошей, рыба в сорок, свежие яйца в пятнадцать, сыр в пять, сушеные клубни еще в пять. Добавь сюда привозную муку да полбу для каши, вот и выйдет круглым счетом около двухсот грошей на один стол. — Стало быть, на все двадцать пять праздничных столов уйдет ровно пять связок монет. — Да к каждому столу надобно выставить по доброму кувшину старого крепкого пива или домашнего вина. Хорошее вино идет по сотне грошей за кувшин, а мне их нужно припасти не меньше тридцати штук, это еще три связки монет. — Итого на всё пиршество для общины у нас уйдет ровно восемь связок серебром.

Старый Ландберт слушал сына с великим удовольствием. Старший не только копейку беречь умел, но и законы чести и добрососедства понимал как надо: три фунта мяса на один крестьянский стол, в их краях такой пир почитался за самое высшее, княжеское изобилие!

Стоявшая подле родителей маленькая Ильза, услышав эти расчеты, едва удержалась от изумления: «Святые угодники! На постройку всей огромной усадьбы с каменной стеной ушло семнадцать связок, а на то, чтобы просто покормить и напоить гостей за один день, батюшка выкладывает целых восемь связок?!» Однако, вспомнив, как усердно вся община на протяжении полутора месяцев помогала им,, таскала тяжелые камни, возила глину, рыла глубокие рвы и до седьмого пота трамбовала фундамент под грохот рабочих песен, — девочка рассудила, что такие траты справедливы. Заставить этих суровых, мозолистых мужиков гнуть спину за обычные красивые слова было невозможно, за такое усердие следовало платить самым лучшим, сытным угощением. «Да уж, благодарить родичей надо по совести, — твердо решила про себя Ильза. — А мне, стало быть, нужно поскорее придумать, как заработать еще больше монет, ибо это и есть единственный праведный путь».