Местные мастерицы через узорное окно уже давно приметили крестьянскую повозку и девочку, но, когда та вошла в одиночку, высокомерия выказывать не стали. На все вопросы Ильзы они отвечали вежливо и степенно, словно перед ними стояла взрослая городская барышня.

Ильза подошла к высокому прилавку в западном покое и поднявшись на цыпочки, принялась усердно разглядывать вешалки. Видя, как малютка тянет шею, пожилая швея ласково спросила: — Что ищешь, милая? Скажи мне, а я сниму да покажу поближе, чтобы тебе сподручнее выбирать было. Ильза разглядела, что у женщины волосы уложены в аккуратный узел, какой носят замужние матроны и вежливо обратилась: — Тетушка, мне бы наряд для себя присмотреть, да еще для матушки моей платье надобно.

Мастерица сразу всё смекнула. Измерив глазами рост девочки, она сняла с вешалки чудесный костюмчик и разложила на сукне: — Погляди-ка, девица, вот на этот наряд. — Цвет нежного розового цветка, тебе к лицу будет. — А по вороту и рукавам мальвы вышиты — работа тонкая, узор праздничный.

Ильза осторожно провела пальчиками по ткани. Сукно оказалось тонкого, плотного хлопкового плетения, на диво мягким. А уж аккуратные швы, изящная вышивка на воротничке и приталенный крой были столь хороши, что простой Марте с её деревенским шитьем за всю жизнь такого было не скроить. Сердце девочки дрогнуло от восторга. — А сколько стоит этот наряд? — деловито спросила она. — Триста медных грошей за весь костюм вместе с панталонами! — ответила швея, внимательно наблюдая за лицом маленькой покупательницы.

Заметив, что при слове «триста грошей» девчушка даже бровью не повела, мастерица втайне изумилась. Но тут же мысленно улыбнулась собственной глупости: «Чего это я? Ребенок ведь совсем, откуда ей знать цену монете. Понятно, что решать всё равно будет тот приземистый крестьянин, что дожидается её на крыльце».

Осмотрев свой наряд, Ильза перешла к платьям для Марты. Но для взрослого платья требовались точные мерки, и швея, наклонившись к девочке, спросила: — Милая, а мерную ленту или старый кафтан твоей матушки вы с собой из деревни не захватили?

Ильза замерла в нерешительности. Перед выездом в город отец, Ганс Старший, не упоминал о покупке одежды, поэтому они не сняли мерки.

Впрочем, Ильзу это не остановило. Оглядевшись, она указала на женщину, сидевшую в дальнем углу мастерской за вышиванием. — Вот у той госпожи в пурпурном платье мерки снимите, — распорядилась девочка. — У неё фигура точь-в-точь как у моей матушки.

Мастерица, часто принимавшая заказы в этой лавке, не стала спорить. Вскоре она принесла платье из темно-пурпурной шерсти. Ильза критически оглядела наряд, сравнив его с тем, что была одета женщина, и покачала головой: — Нет, тетушка, это не пойдет. Слишком по-старушечьи. Матушка еще молода, ей и тридцати нет!

Мастерица лишь хмыкнула про себя: «Девочка, если твоей матери нет тридцати, то выглядит она явно старше своих лет. Но раз платит — дело хозяйское».

— Вон то, небесно-голубое, — Ильза указала на платье с изящной вышивкой в виде мелких цветов на воротнике и манжетах. Оно выглядело скромно, но со вкусом.

Узнав цену — полсолида за комплект — Ильза перешла к обуви. Она выбрала две пары добротных кожаных башмаков с мягкой подбивкой. Обувь была мечтой: до этого момента девочка, как и все в их деревне, носила лишь тяжелые деревянные башмаки, а зимой утепляла их соломой и мехом. Тканевые туфли или простая кожа — привилегия, которую старшие, даже дед Ламберт, позволяли себе только по большим церковным праздникам.

Ильза решила: пусть лучше у нее будет меньше обнов, но она наконец сменит эти грубые колодки на человеческую обувь.

Выскочив из лавки, она подбежала к отцу. — Батюшка, — выпалила она, — мое платье стоит триста монет, а матушкино — пятьсот.

Ганс Старший, услышав цену, невольно передернул плечами. Женская и детская одежда стоила дороже, чем мужская, хотя материала на неё уходило меньше. Однако, глядя на город, украшенный к празднику, и на женщин в нарядных платьях, он сдержал вздох. Достав из пояса тяжелую серебряную монету, он протянул её дочери: — Возьми. Купи себе два платья и одно для матери.

Ганс Старший не был расточителем. Просто в их краях серебро было редкостью в повседневных расчетах, а менять его в банках менялы брали непомерную комиссию. Проще было сбыть монету в лавке, получив сдачу звонкой монетой, которая была в ходу у крестьян.

Мастерица, увидев, что Ганс дает дочери серебро, вопросительно посмотрела на хозяйку лавки. Та лишь кивнула: — Продавай. Любая женщина обрадуется подарку от мужа, какого бы цвета ни была ткань.

Вернувшись в лавку, Ильза оплатила покупку. Получив сдачу, она задержалась у прилавка. На оставшиеся гроши она купила три расшитых кошеля — для отца, матери и себя и атласную ленту для волос. Часть денег она, с легким замиранием сердца, припрятала в карман — на мелкие нужды, о которых отцу знать было не обязательно.

Когда она вышла, мастерица, тронутая её стараниями, помогла донести свертки до Ганса. Отец смотрел, как дочь бережно укладывает покупки в повозку, и чувствовал странное тепло в груди.

— Вот, батюшка, это для тебя, — Ильза протянула ему темно-синий кошель. — А этот, цвета сухой травы, — матушке. Мы теперь будем как настоящая городская семья, у каждого своя вещь.

Она примерила новую красную ленту, вплетя её в волосы. — Ну как, красиво? — спросила она, кружась перед Гансом.

Ганс Старший, чье сердце оттаяло от такой искренней заботы, только довольно кивал. В этот момент он понял, что Ильза растет не просто хозяйственной, а по-настоящему разумной дочерью.

— Какое же это удачное приобретение, — пробормотал Ганс Старший, любуясь покупками.

Он был настолько доволен собой и радостью дочери, что даже не поинтересовался, сколько именно стоила каждая вещь. В делах он был дотошен, но стоило дело коснуться семьи, как он становился удивительно простодушным.

Осмотрев западную часть города, Ганс Старший посадил Ильзу на плечи и направился к главной торговой улице.

В городе вовсю готовились к празднику Урожая: при храме открылась ярмарка, выступали странствующие актеры, пели псалмы. Улица была забита народом: здесь были и бездельники, и торговцы всевозможной снедью — от орехов и пряников до жареных каштанов.

Ильза услышала, как разносчик выкрикивает: «Свежий обжаренный подсолнечник! Урожай этого года!» — и упросила отца купить пакет за три гроша.

Бумажный кулек был свернут хитро, без всяких ниток. Ильза вертела его в руках, изучая конструкцию. Продавец, заметив любопытство девочки, улыбнулся, ловко потянул за край бумаги, и кулек раскрылся. — Держи, маленькая госпожа, — сказал он и пошел дальше.

Ильза тут же поняла секрет: конус, заломленные края, вставленные друг в друга. Она свернула его обратно, и Ганс Старший, увидев это, снова принялся хвалить дочь за сметливость.

Она попробовала семечки — они были свежими, с приятным привкусом лета. Угостив отца, Ильза спросила: — Батюшка, а почему мы у себя такие не сажаем?

Ганс Старший задумчиво прожевал семечко: — Говорят, это заморское растение. Семена дорогие, да и в нашем климате, без особого умения, вырастают одни пустые коробочки. Лучше уж рапс или рожь сеять — надежнее.

Ильза, которая пока не горела желанием возиться со сложными культурами, согласно кивнула: — Верно. Лучше мы заработаем денег и просто купим готовых семечек.

Отец был с ней полностью солидарен. Понимая, что дома из запасов остались только грубые крупы, Ганс Старший решил побаловать семью к празднику. В лавке он купил большой мешок просеянной пшеничной муки высшего сорта и отборного белого зерна.

Глядя на белоснежную муку, Ильза едва сдержала слезы: наконец-то она сможет приготовить еду по-человечески.

По дороге домой Ганс Старший, поддавшись общему настроению, купил фонари и восковые свечи.

Когда они вернулись, Марта, увидев подарок — небесно-голубое платье, — не поверила своим глазам. В свои двадцать восемь лет она никогда не носила таких ярких цветов. Она смущенно прижимала ткань к груди, не решаясь примерить.