— Паста твоя — диво дивное, вещь редкая. Ежели за суетой хоть одного важного господина обделим да подарок в срок не доставим — беды не оберешься, — веско добавил управляющий.

Что тут скажешь? Семье Ганса пришлось в поте лица трудиться еще двое суток. К тринадцатому числу восьмого месяца они привезли в город последнюю партию в десять кувшинов, и лишь тогда эта великая и прибыльная сделка была завершена.

За восемь дней непрестанного, изнурительного труда Ганс-Старший и его домашние выручили невероятные четыре сотни серебряных монет! Маленькая Ильза, пересчитывая в уме прибыль, с гордостью размышляла: «С четырьмя-то сотнями серебра нашего запаса уж точно должно хватить, чтобы купить приличный каменный дом в черте города!»

Тринадцатого числа, воротившись из города, Ганс-Старший привез на подворье богатые припасы: четыре больших бочонка хмельного вина, восемь жирных речных толстолобиков, целых двенадцать фунтов отборного мяса и несколько десятков кульков с городскими лакомствами.

Едва переступив порог, Ганс кликнул Марту. Прихватив Ильзу, супруги взяли один бочонок вина, пару рыбин, три фунта мяса, мешочек белого сахара, отрез в двадцать локтей прочного бурого холста и пятьсот медных грошей, после чего чинно направились к старой усадьбе — выказывать почтение.

Всего несколько дней они не заглядывали к родичам, а старое подворье за это время преобразилось: во дворе, лениво помахивая хвостом, стояла новенькая крупная корова.

Старый Ландберт от такой удачи прямо-таки светился от счастья, все его помыслы и разговоры крутились исключительно вокруг скотины. Увидев старшего сына, он от удивления даже замер на миг, но так и не удосужился спросить, где Ганс пропадал последние десять дней и чем занимался его дом.

Ганс-Старший, глядя на сытую корову, тоже почувствовал укол зависти. Но тут же с грустью подумал, что в его собственном доме людей мало, пасти скотину некому, а потому оставалось лишь тяжело вздохнуть. Всё у них теперь шло на лад, да вот беда — детей в их гнезде маловато.

В полдень мачеха пригласила отделившихся к праздничному столу. Усевшись на скамью, Ганс обвел взглядом присутствующих: его отец, мачеха, оба младших брата с женами и вся орава племянников — решительно каждый сидел в новеньком, с иголочки, кафтане. Сердце Ганса тоскливо сжалось: он сам, Марта и маленькая Ильза так и пришли в своих старых, латаных деревенских одеждах.

Ткань в их доме, конечно, имелась, да вот времени скроить да сшить обновки за крабовой суетой совсем не нашлось. Ганс-Старший невольно подумал: «А ведь дочка-то права была, когда говорила, что семья у нас маленькая, и против большой беды или спешной работы мы вразнос идем». Чуть дело пойдет и они хватаются то за метлу, то за грабли, с одного края успевают, а с другого всё валится. Дожил до тридцати пяти лет, а простых вещей не понимал, пока ребенок глаза не открыл!

За обедом старый Ландберт опять завел нескончаемую песню про корову: как выгодно её выменили, какая она сильная да как споро будет помогать в поле. О старшем сыне он не проронил ни единого слова, словно Ганса и вовсе не существовало за этим столом.

Когда обед завершился и они вышли за ворота старой усадьбы, Ганс-Старший чувствовал себя глубоко уязвленным. Он обернулся, посмотрел на темные бревна дома, где вырос, прислушался к громовому, веселому голосу отца, доносившемуся из залы, и впервые в жизни отчетливо осознал: он здесь чужой, отрезанный ломоть.

Старик Ландберт по простоте душевной никакой обиды против первенца не держал, да и на ветхость его кафтана внимания не обратил — не до того ему было. Зато младшая сноха, купеческая дочка, думала совсем иначе. Отодвинувшись в угол, она тихонько шепнула мужу: — Видал, хозяин? Вот что бывает, когда в доме рабочих рук не хватает. — Брат Ганс со своей Мартой вроде и сноровистые, и лесной склон им выделили добрый. — Да только что с того толку? Лесной барбарис, чай, прямо на кустах гниет, собрать некому. Великий праздник на носу, а эта ветвь рода даже на простые кафтаны себе монет наскрести не смогла!

Слова жены попали в самую точку — Ганс-Средний и сам втайне беспокоился о том же. Он лишь хмуро кивнул и принялся размышлять о своем.

У старшей снохи, на уме было свое: она и вовсе рассудила, что третья ветвь рода щеголяет в новых одеждах лишь потому, что кормится за счет их, второй ветви. Впрочем, вслух она этого сказать не посмела — как-никак, мужья их были родными братьями, да и старики еще живы. Свекор-то ладно, а вот свекровь души не чаяла в младшем сыне: сколько времени прошло после раздела, а она о переселении третьей ветви и слышать не желает, всю свою потайную мошну готова дочиста вытрясти, лишь бы младшенького посильнее пристроить.

Благо еще, старик Ландберт твердо рассудил: доход с лесного барбариса идет в кошель каждой ветви отдельно, иначе и вовсе бы взбунтовалась. Вот и корову в этот раз купили на деньги их двора, а младшая ветвь ни гроша не вложила, зато в поле пользоваться ею будет наравне со всеми. С другой стороны, старший брат Ганс хотя бы совесть имел: поглядите, сами в обносках ходят, а праздничные дары принесли честь по чести, первыми в деревне. Не то что младший лежебока — живет на всем готовом, а к празднику хоть бы кусок солонины в дом купил!

Свекровь, глядя на старые кафтаны старшего сына, лишь сильнее укрепилась в мысли: младшего сынка от себя отпускать никак нельзя, пропадет ведь, как старший!

— Батюшка, ты чего приуныл? Ганс-Старший очнулся от тяжелых мыслей. Маленькая Ильза преданно тянула его за полу старого плаща, заглядывая в лицо с неподдельной заботой. Сердце отца вмиг оттаяло: «У меня ведь одна-единственная дочка подрастает. Не бывать тому, чтобы все деревенские дети в праздник обновками хвастались, а моя девочка в старье ходила!» У Марты времени на шитье нет — ну и пусть! В городе полно готового платья в лавках купцов. Были бы монеты, а уж лучший наряд они всегда купят.

Он легко подхватил Ильзу на руки и обернулся к жене: — Ладно, Марта! Давай сегодня до темноты со всеми домашними подарками раскидаемся, а завтра, коли день задастся свободным, соберемся всей семьей да двинем в город — погуляем, на лавки поглядим.

Услышав, что муж собирается везти её в город, Марта от волнения даже дыхание затаила. Хоть их деревня стояла всего в десяти км от городских стен, большинство деревенских баб в черте города отродясь не бывали. За всю жизнь хоть разок выбраться к городским воротам да поставить свечу в храме Покровителя Города — о таком пределе мечтаний грезила каждая женщина в их глуши.

До этого дня из всех женщин их рода в город въезжали лишь свекровь да старшая сноха. Было это, почитай, когда старшему внуку исполнился первый год: тогда Ганс-Средний выпросил у старосты воловью повозку и отвез мать, жену и младенца к городскому храму, дабы записать имя дитяти в поминальные книги. К слову, и имя мальчику тамошний монах подбирал.

Марта и подумать не могла, что Ганс вот так, без всякого повода, решит подарить ей такое чудо. Но вслед за великой радостью в её душу закралась тревога. Муж отдал ей на хранение все четыре сотни серебряных монет, вырученных за крабовую пасту. Марта о таком богатстве даже во сне помыслить не могла: последние дни она спать спокойно не могла, кусок в горло не лез — всё думала, куда бы понадежнее спрятать это сокровище. Сейчас слитки были зарыты глубоко под земляным полом в дровяном сарае. Одно дело отлучиться на обед к родичам в той же деревне, но бросить усадьбу пустой на целый день и уехать в город, у Марты от одной этой мысли сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Поэтому она не решилась сразу согласиться и лишь сбивчиво пробормотала: — Ну... давай это ближе к ночи, перед сном обсудим.

Уже поздно вечером, когда они укладывались на покой, Марта тихонько шепнула мужу: — Батюшка, не поеду я завтра в город, не проси. — В доме столько серебра лежит, коли мы все трое со двора съедем, беде случиться недолго. Нельзя усадьбу без присмотра оставлять.