— Но у... у Ганса-Старшего ведь до сих пор нет сына, нет законного наследника мужского пола! — попытался оправдаться Ландберт. Однако, вспомнив, как когда-то сам загубил первую помолвку первенца, он осёкся, чувствуя, что его доводы звучат жалко. Брат был прав: он оказался паршивым отцом для своего старшего сына.

— Нет сына? — Клаус от злости аж рассмеялся, обнажив пожелтевшие зубы. — И что с того, что нет сына?! — Разве в законах нашей общины или в уложении имперского суда написано, что если у крестьянина не рождаются мальчики, то родной отец имеет право выгнать его на улицу и лишить наследства?!

При упоминании законов общины у Ландберта неприятно ёкнуло сердце. В голове завертелась тревожная мысль: а ведь сегодня на освящение земли под новую постройку староста Конрад так и не явился.

— Хочешь знать, почему Конрад сегодня не пришёл на твой участок? — прищурился Клаус. — Потому что он сейчас сидит на коленях в нашей приходской часовне перед алтарём и собственноручно переписывает устав общины. — Он староста рода, а не сумел толком уладить такое простое дело, как передача прав сонаследника внутри одной семьи! Он устыдился памяти предков и сам наложил на себя епитимью, уйдя в затвор для искупления вины.

Услышав, что старосту Конрада фактически заперли в часовне, Ландберт окончательно сник. Он вспомнил крутой нрав своего старшего брата Клауса: тот в молодости за любое нарушение справедливости хватался за дубовую дубину. Старик не на шутку испугался — Клаус ведь действительно имел полное право созвать совет старейшин и прилюдно всыпать ему, Ландберту, горячих розанов по старой заднице прямо у позорного столба. Когда они женили Ганса-Младшего вперёд старшего, жив был их самый старший брат-патриарх, и Клаус тогда не посмел пойти против воли всей семьи. Но теперь-то старшего брата нет в живых, и сдерживать ярость Клауса больше некому.

При одной только мысли о позорных розгах Ландберт окончательно смирил гордыню и опустил голову: — Хорошо, брат. Я выделю долю и Фрицу. — Но только чуть позже, — попробовал поторговаться Ландберт. — Его жена сейчас как раз на сносях, тяжелая ходит.

Клаусу не нужно было дважды повторять, что эту отговорку мужу в уши надула Гертруда — только такой простофиля, как Ландберт, мог в это поверить. Но старик поленился спорить с братом-женолюбцем, тем более что главная его цель уже была достигнута.

Клаус жёстко отрезал: — Три дня. — На то, чтобы выставить Ганса-Старшего, тебе понадобилось ровно три дня. Вот и я даю тебе ровно три дня. — Через три дня ты принесёшь на совет старейшин официально заверенную у городского нотариуса раздельную грамоту на имя Фрица. — И чтобы земли, скотины и серебра в той грамоте было отписано ровно столько же, сколько ты выделил Гансу-Старшему. Ни медяком меньше!

Хотя Ландберт внутри всё ещё кипел от обиды из-за того, что брат силой заставил его дробить усадьбу, справедливость Клауса его немного успокоила. Брат действительно судил честно, заставив наделить младшего Фрица точно таким же скромным наделом, какой достался обделенному Гансу. Обида понемногу улетучилась.

— Сегодня у меня к тебе было два дела, — продолжил Клаус, поправляя угли в трубке. — По поводу раздела хозяйства — это первое.

Услышав, что есть ещё и второе дело, Ландберт снова внутренне напрягся.

— Второе дело касается будущего самого Ганса-Старшего. — По закону нашей общины, если крестьянину исполняется сорок лет, а у него всё ещё нет законного наследника мужского пола, он имеет полное право взять воспитанника на усыновление. — Гансу сейчас тридцать пять, осталось подождать всего пять лет. Если к сорока годам Марта так и не родит ему мальчика, ты лично выберешь для него приемного сына. — И выбирать мальчишку мы начнём среди твоих же кровных внуков, — Клаус сурово посмотрел на брата, не стесняясь в выражениях. — А если твоя Гертруда зажмёт внуков и пожалеет отдать ребёнка в дом Ганса, что ж, тогда мы выберем сироту среди других семей нашей общины. — У Ганса-Старшего теперь есть свой фахверковый дом, отличная земля, сам он парень работящий и домовитый. Жена его, хоть и не принесла пока сына, баба справная и у очага, и в поле за двоих шуршит, да и характер у неё кроткий, смирный. — Достаточно посмотреть, как они вдвоем над своей маленькой Ильзой трясутся, чтобы понять: дети в их доме будут сыты, согреты и зацелованы. — У нас в общине полно многодетных семей, у которых земли с гулькин нос. Любой бедный крестьянин с радостью отдаст своего младшего сына на воспитание Гансу, зная, что парень станет наследником богатого подворья. — Так что не переживай, без куска хлеба и без сыновней заботы Ганс с Мартой на старости лет не останутся. — Главное запомни: в нашем роду Хоэндорфов отродясь не бывало такого уговора, чтобы старшую ветвь намеренно оставляли без преемника, а всё нажитое серебро и земли обманным путём перетекали к младшим сыновьям от второй жены!

Ландберт прекрасно понимал, на кого так прозрачно намекает старший брат, но возразить ему было абсолютно нечего. Правило общины об усыновлении после сорока лет действительно чтилось веками. Сам Ландберт раньше подумывал передать права Гансу-Третьему, да только жена Ганса-Младшего, стоило завести об этом разговор, сразу принималась выть в голос, не желая отдавать первенца. Да и Гертруда тогда успокаивала его, говоря: «Нечего разбивать материнское сердце и портить кровные узы, племянник на старости лет досмотрит дядю ничуть не хуже родного сына». Вот он тогда и отступился.

Теперь же, после слов Клауса, до него наконец дошло, что его прежний план был глупым и невыполнимым. Большинство семей в деревне страдали от безземелья, и все они уже сейчас хищно поглядывали на новые угодья Ганса-Старшего. Если его семья вовремя не передаст Гансу мальчика на усыновление, это богатое подворье со временем уйдёт чужакам из других ветвей рода! А ведь кровный внук всяко ближе, чем дальний родственник по общине. К тому же Ганс теперь занялся этим диковинным чесноком и барбарисом, его новое хозяйство обещает стать очень прибыльным.

— Брат, — совершенно искренне и с благодарностью вымолвил Ландберт. — Спасибо тебе, что раскрыл мне глаза и вовремя предостерёг от беды. — Обещаю тебе: как только мы уладим дела со сватовством Ганса-Третьего, я сразу же займусь вопросом усыновления мальчика для Ганса-Старшего.

— Хм, — недовольно проворчал Клаус, выпуская облако горького дыма. — Будет очень хорошо, если ты действительно всё уяснил на этот раз. — Смотри у меня, чтобы стоило твоей бабе пустить слезу, как ты снова обо всем позабудешь.

— Да как же можно, брат! — старик Ландберт густо покраснел от стыда, переминаясь с ноги на ногу.

— И вот еще что, — строго напомнил Клаус. — Тебе нужно как можно скорее пойти к старосте общины и выкупить еще один пустующий участок под усадьбу для Фрица. — Сам знаешь, свободных земель в нашей деревне с каждым годом всё меньше. Есть возможность купить, покупай не раздумывая.

Фриц ведь тоже приходился Клаусу родным племянником и старик не собирался безучастно смотреть, как Гертруда губит парня своей слепой опекой. Вместо того чтобы приучать сына к труду и самостоятельности на собственной земле, она заставляла его сидеть на завалинке и бездельно дожидаться, пока освободится чужой фахверковый дом. Разве это порядок? Эту кривизну нужно было немедленно выпрямить.

— Да-да, всё сделаю, — поспешно закивал Ландберт. В глубине души он подумал: «А ведь и правда, если отселить Фрица прямо сейчас, можно будет выкупить у общины еще один хороший надел под застройку. Внуков в доме подрастает много, так что чем больше усадебных земель будет у нашего рода, тем лучше».

К этому моменту от прежней обиды Ландберта на сурового брата не осталось и следа.

— Брат, — твердо пообещал Ландберт, глядя Клаусу в глаза. — Я вернусь домой сегодня же вечером и объявлю семье о новом разделе.

Трудившиеся на дальнем конце поля племянники и внуки, едва заметив суровую беседу старейшин, старались держаться как можно дальше и усердно делали вид, что полностью поглощены работой. Крутой и бескомпромиссный нрав старого Клауса был известен каждому в округе. Среди всех собравшихся здесь молодых мужчин и парней не было ни одного, кто в свое время не отведал бы его тяжелой дубовой палки за лень или дерзость.