Поэтому все девять работников прекрасно понимали: если к тому моменту, как старик закончит свой разговор, они не успеют полностью расчистить этот пустырь под фундамент, им всем несдобровать. Пощады не будет никому.

Ганс-Младший махал косой, а на душе у него скребли кошки. Его отец, оформляя прошлый раздел имущества, малодушно обошел стороной совет второго дяди и теперь Клаус совершенно справедливо пришел требовать ответа. К тому же Ганс-Младший в глубине души признавал, что их прошлый уговор был глубоко несправедлив по отношению к старшему брату. По законам общины такое попрание прав первенца считалось тяжким грехом, его мать Гертруда долгие годы капля за каплей подтачивала волю отца, пока наконец не лишила Ганса-Старшего его законного права на главенство в роду.

«Но что же мне оставалось делать? — с горечью и тоской думал Ганс-Младший. — Посмотрите на отца: когда-то он начинал хозяйство, имея в своем распоряжении целых пятнадцать утренних волоков заливных лугов и двенадцать волоков пашни. За всю жизнь, не покладая рук и надрывая спину, он сумел прикупить к усадьбе лишь жалкие пять волоков засушливой земли на склонах».

Если бы раздел прошел строго по древнему обычаю, Гансу-Младшему причиталось бы всего по три волока луга и пашни. Сколько бы он ни трудился на таком крошечном клочке земли, ему никогда бы не удалось прокормить и поднять на ноги своих четверых детей.

«Ради будущего моих мальчиков и девочек, — уговаривал себя Ганс-Младший, — я обязан был пойти на это. У меня просто не было другого выхода».

Тут он краем глаза заметил, что второй дядя снова перешел от слов к делу, с размаху припечатал Ландберта чубуком трубки прямо по лбу.

«Эх, остаётся лишь молиться, чтобы дядя Клаус на этот раз ограничился крепкой бранью и парой затрещин, а не взялся за тяжелую дубину, как в тот год, когда старший брат объявлял о помолвке и не погнал отца вдоль всей деревенской улицы», — со страхом подумал Ганс-Младший.

Девять крепких мужчин, вооруженных острыми серпами и косами, работали не покладая рук, и не успело солнце склониться к закату, как вся дикая трава на участке была полностью скошена. Скошенные заросли они аккуратно сгребли в большие стога на краю участка, когда солнце хорошенько просушит бурьян, Марта сможет использовать его как отличный хворост для растопки кухонного очага.

Закончив с травой, мужчины сменили косы на тяжелые железные грабли и принялись яростно перекапывать землю. Вскоре весь пустырь был ровно разровнен. Они тщательно выбирали из земли цепкие сорняковые корни и бросали их в те же кучи, просохнув, они тоже сгорят в печи.

Напоследок мужики еще пару раз прошлись граблями туда-сюда, окончательно выравнивая площадку под будущий фахверк.

Они украдкой покосились на старейшин, но те всё еще неторопливо беседовали у бревна. Ни один из девяти работников не посмел первым бросить инструмент и уйти со двора, хотя вся намеченная работа была выполнена до единого фута. Шутка ли, кто в здравом уме отважится подойти к суровому дяде Клаусу и заявить, что у него закончилось дело и ему больше нечего делать?

Молча переглянувшись, мужчины без лишних слов разделились на две группы: четверо принялись копать глубокую отхожую яму под будущую уборную, а оставшиеся пятеро отправились к обрыву, выкладывать из плоских булыжников удобные ступени, ведущие вниз к пруду. Вода в этом водоеме, конечно, для питья не годилась, но поливать из него огород весной и летом или отмывать испачканные навозные кадушки было очень удобно.

Наконец старейшины закончили свой долгий разговор и не оборачиваясь, направились в сторону деревни. Только тогда мужчины смогли облегченно выдохнуть, распрямить затекшие спины и опустить на землю натруженные руки. Они подхватили свои инструменты и побрели по домам.

По старинному крестьянскому обычаю, раз уж родичи пришли помочь на личное подворье, Ганс-Старший должен был выставить им сытный обед и добрый кувшин пива. Но поскольку на его новом голом участке пока не было ни очага, ни единой миски, парням пришлось разойтись несолоно хлебавши. Ганс лишь мысленно пообещал себе, что обязательно отблагодарит каждого из них в будущем, когда обустроится.

Три брата Хоэндорф возвращались в деревню по одной дороге. Это был первый раз с момента их скандального раздела, когда они оказались втроем, без посторонних глаз. Ганс-Старший от природы был человеком молчаливым и неразговорчивым, словно набравшим в рот воды. Ганс-Младший шел, полностью погруженный в свои невеселые мысли о несправедливости и грядущих переменах. Младший же, Фриц, хоть обычно и отличался веселым, болтливым нравом, сегодня так сильно наломался на расчистке пустыря под бдительным взором дяди Клауса, что у него просто не осталось сил открывать рот. Так они и прошли весь путь до самой усадьбы в полном, угрюмом молчании.

Едва переступив порог родного дома, Ганс-Младший заметил отца, который сидел в парадной горнице и молча растирал в ладонях сухие табачные листья. Парень не стал подходить к нему, а сразу прошмыгнул в ткацкую каморку, где его мать Гертруда усердно крутила веретено.

— Матушка, — негромко, оглядываясь на дверь, позвал Ганс-Младший. — На наш участок сегодня пришел второй дядя Клаус.

Гертруда от неожиданности вздрогнула и веретено в её руках на мгновение замерло.

— А потом, — Ганс-Младший высказал то, что больше всего тревожило его душу, — я своими глазами видел, как он со всей силы стукнул отца чубуком трубки прямо по лбу.

«Этот старый Клаус... — раздраженно подумала Гертруда, кривя губы. — Вечно он сует свой нос в чужие дела, несносный старик». Священники в церкви и те любят повторять, что даже суровый судья не всегда может распутать семейные дрязги, но этот упрямый старик всегда считает себя умнее всех и судит строго по букве древнего закона.

Она подняла голову и постаралась придать своему голосу как можно более беззаботный вид, успокаивая сына: — Пустяки, сынок, не бери в голову. — Твой дядя Клаус только с виду такой грозный да яростный, а на деле он твоему отцу ничего дурного не сделает. — За все эти годы такое случалось уже не раз и не два, переживем и теперь. — К тому же раздельная грамота на имя Ганса-Старшего уже подписана у фогта и скреплена официальной городской печатью, — Гертруда говорила это с такой уверенностью, словно пыталась убедить не столько сына, сколько саму себя. — Каким бы грозным ни был твой дядя Клаус, против воли имперского закона он всё равно ничего сделать не сможет.

К концу фразы в голосе Гертруды проступили отчетливые нотки высокомерия и пренебрежения к деревенским старикам.

Однако сразу после ужина старый Ландберт хмуро приказал собраться в горнице всем своим сыновьям вместе с женами. Ганс-Младший и его мать обменялись быстрыми, тревожными взглядами, оба сразу поняли, что этот сбор созван неспроста и виной всему утренний визит второго дяди.

— Фриц, сынок, — Ландберт тяжело вздохнул, устремив взгляд на младшего сына. — Я принял решение. Я выделяю тебе твою долю, ты тоже отделяешься от нашей усадьбы.

Это короткое заявление громом среди ясного неба поразило всех присутствующих. Никто в здравом уме не мог предположить, что старый Ландберт в течение каких-то трех дней решится дважды раздробить родовое хозяйство.

— С чего бы это вдруг, среди полного благополучия? — первой взяла себя в руки Гертруда. Она ласково, но с явным затаенным раздражением спросила мужа: — Зачем это отселять нашего младшенького Фрица? — Его жена сейчас как раз тяжелая ходит, дитя под сердцем носит, ей покой нужен!

— Мы сначала составим и подпишем у нотариуса раздельную грамоту, а с самим переездом торопиться не станем, — глухо, не терпящим возражений тоном ответил Ландберт. — Земли в общине мало, так что мы первым делом оформим бумаги и выкупим у старосты свободное место под новую усадьбу. — Фахверковый дом можно строить не спеша, постепенно. Как раз пока плотники закончат работу, ребенок подрастет и окрепнет. Самое время будет переезжать в новое гнездо.