— Ты говоришь, это наш секрет? — спросил Адальберт, тыча вилкой в клешню, сжимающую её с яростью, достойной адских псов.

— Так точно, — отозвался Ганс, чей голос звучал глухо.

Ильза, завязав передник, вступила в игру. Она видела, как Адальберт наблюдает за ней, словно ювелир, оценивающий чистоту камня. Она была для него не ребенком, а инструментом, ловким и острым, как те инструменты, что она выложила на стол: ножницы, костяные иглы, скребки.

— Сначала кипяток, — отрывисто, почти по-мужски, скомандовала она.

Её руки, белые и тонкие, двигались с пугающей точностью. Она не просто варила — она вершила ритуал. Очистка, выдержка, разделка. Адальберт, обычно брезгливый, не отрывал глаз от того, как легко поддавались её пальцам жесткие, как железо, панцири. В этом было что-то почти языческое, нечто, что заставляло его забыть об учтивости.

— Попробуйте, господин, — она протянула ему серебряную ложечку с янтарным содержимым панциря.

Адальберт вкусил. Вкус был пронзительным, чистым, лишенным той жирной сытости, что давал «золотой соус». Это была сама суть речной жизни — дикая, холодная и острая.

— Ты умна, девочка, — промолвил он, и в его голосе, впервые за день, прозвучала тень уважения. — Ильна, верно?

— Ильза, — поправила она, выпрямившись.

Она знала: теперь Адальберт видел в них не просто поставщиков пасты, а людей, чьи руки способны добраться до самой глубины вещей, будь то крабовый панцирь или государственная казна. Она чувствовала на себе тяжесть взгляда Заксена, как чувствуют холодный металл клинка у горла. Игра началась, и за право на эту землю придется платить — каждый день, каждым движением ножа, каждым вздохом в этом доме, который уже не принадлежал им целиком.

Адальберт улыбнулся, но глаза его остались холодны, как воды их реки. Он понял: он купил не только рецепт. Он купил их будущее.

В полумраке кареты, катившейся по разбитой дороге к поместью, Ганс Старший молчал. Ларец, сжимаемый им, казался тяжелее пушечного ядра. Он не видел, как Ильза, прижавшись лбом к холодному стеклу, провожала взглядом верстовые столбы — вехи их новой, чужой жизни.

Адальберт, человек, чье имя в уездных кругах произносили либо с благоговением, либо с завистью, сидел в своем кабинете. Перед ним, на серебряном подносе, лежало совершенство — кропотливо собранный, восстановленный в своей панцирной целостности краб.

— Забавно, — проронил он, касаясь пальцем хитиновой брони.

Ильза не просто подала ему яство. Она преподала ему урок власти. Она показала, что даже вещь, предназначенная для уничтожения, может быть сохранена в своей форме, если у того, кто держит нож, хватает терпения. Адальберт, чья жизнь была чередой интриг, где люди ломались быстрее, чем этот панцирь, оценил жест.

Когда Ильза, отбросив изящество «светской» манеры, продемонстрировала «воинский» способ разделки — быстрой, безжалостной, оставляющей лишь чистое мясо, — Адальберт лишь усмехнулся. Она была хищницей. В свои шесть лет она уже понимала разницу между тем, как следует подавать блюдо гостю, и тем, как следует обращаться с самой жизнью.

— Ганс, — обратился он к крестьянину, когда Ильза закончила, — у тебя растет не дочь. У тебя растет клинок. Береги его, пока он не обернулся против своего владельца.

Ганс Старший, не привыкший к столь витиеватым предупреждениям, лишь глупо кивнул. Он не видел опасности. Он видел лишь десятину, которая теперь должна потечь в его закрома.

К вечеру управляющий Франц, как и было условлено, доставил Ганса и его дочь домой на повозке. Покинув двор, Франц направил лошадей к окраине деревни, но, помедлив у самого въезда, решительно повернул оглобли в сторону поместья, что раскинулось позади деревни.

Владения дома фон Заксен были обширны. Только подобных поместий, размером в три тысячи моргенов, насчитывалось пять, не говоря уже о трёх десятках малых угодий. Чтобы конторские книги не превратились в хаос, пять главных имений носили фамильные имена — Большое Заксен, Восточное Заксен и так далее. Остальные же именовались по местности.

Имение, которое Адальберт фон Заксен подарил Гансу, лежало к северу от города. Изначально его звали Северным, но после того, как севернее выстроили новое, еще большее владение, прежнее переименовали в Старое Северное, а новое — в Большое Северное.

Старостой в Старом Северном был некий Герхард. Узнав, что Франц — главный управляющий, чьё лицо обычно видели лишь в свите самого Адальберта, — пожаловал к ним без предупреждения, Герхард, охваченный дурным предчувствием, поспешил навстречу.

Франц не стал сходить с повозки. Поманив старосту жестом к себе, он негромко проронил: — Староста Герхард, я приехал лишь напомнить о долге службы и предупредить. Нынче барин пожаловал это поместье другому.

— Кому? — голос Герхарда дрогнул.

— Гансу, что живет в деревне перед усадьбой. С этого часа господин он. Поступай, как велит совесть и рассудок.

Сказав это, Франц даже не дождался ответа — стегнул лошадей и оставил старосту стоять посреди дороги, словно громом пораженного.

Дом фон Заксен славился своей справедливостью: работникам здесь оставляли четыре части урожая из десяти, что на одну часть превышало обычную долю у других помещиков. Жизнь в Старом Северном была сносной, куда лучше, чем в иных местах. Но теперь... Староста чувствовал, как земля уходит из-под ног. Новый хозяин — из простой деревни, из тех, кто не привык к богатству. А значит, чтобы самому нажить капитал, новый помещик наверняка начнет выжимать из них последние соки. Староста вздохнул: их покой закончился.

Вернувшись в «Четыре моря», Франц вошел в кабинет Адальберта фон Заксена. Его господин, чье величие подчеркивалось даже в тишине, сидел за столом, сосредоточенно работая специально изготовленным скребком, он извлекал мясо из клешни речного краба. Франц замер у входа, ожидая позволения говорить.

Адальберт не поднял глаз, однако, заметив присутствие управляющего, небрежно обронил: — Доложи. Что задержало тебя так надолго?

Франц не посмел утаить ни слова. Он изложил всё: утренние дела в магистрате, обед в доме Ганса и наконец, визит в Старое Северное поместье, чтобы донести волю хозяина до старосты Герхарда.

Закончив отчет, Франц замолчал. Адальберт фон Заксен по-прежнему с предельной тщательностью продолжал отделять нежное мясо от панциря. Он не выказал ни одобрения, ни недовольства, оставаясь бесстрастным, как изваяние. Францу оставалось лишь хранить молчание и ждать, пока господин не сочтет нужным прервать свою работу.

Прошло немало времени. В комнате давно затеплились светильники, когда управляющий Франц внезапно услышал тихий смешок господина: — Сделал!

Франц поднял глаза и увидел на подносе перед Адальбертом фон Заксеном краба, заново собранного из панциря и клешней. Управляющий лишь молча склонил голову, стараясь не выдать удивления. Адальберт, наблюдая за тем, как легко Ильза справлялась с этим делом, решил, что обязан повторить сей фокус, дабы позабавить сына. Однако то, что казалось простым в руках девчонки, потребовало от него усилий — пришлось извести четверых крабов, прежде чем работа была завершена.

Довольный собой, Адальберт обернулся к управляющему: — Ты неплохо справился, Франц. Но пока ты принес лишь дату рождения Ганса. Завтра разыщи способ достать точные данные его дочери, Ильзы. Мне нужно взглянуть на них.

Адальберт сделал паузу, не желая посвящать слугу в свои раздумья. Ганс, согласно выпискам из магистрата, был человеком ничтожным — его гороскоп сулил лишь бедность, горести и скорую смерть. По всем расчетам, нынешним летом, в шестой месяц, он должен был расстаться с жизнью. Но сегодня, в шестнадцатый день восьмого месяца, Ганс был жив, здоров, и в чертах его лица, отмеченных невзгодами, Адальберт прочел нечто иное. Три тонкие линии «добродетели» залегли в уголках его глаз — знак человека, совершившего великое благодеяние. А у девочки, при её улыбке, проступали те же знаки. Это означало, что малютка сама была наделена высшим даром, приносящим удачу всем вокруг.