При упоминании второго дяди Клауса Ильза не смогла сдержать улыбки. Ей уже доводилось видеть этого сурового старика в деле, когда он в ярости начинал размахивать своей тяжелой дубовой палкой, его авторитет и сокрушительная сила были поистине безграничны.

Что касается старосты общины, то повторный визит Ландберта по поводу раздела имущества его ничуть не удивил. Дело в том, что староста сам в последнее время подумывал о том, чтобы поделить хозяйство между своими сыновьями. У него самого подрастали трое парней, да и сам он был уже в преклонных летах. Поэтому староста как раз прикидывал, как бы под шумок этого раздела выкупить у общины еще пару хороших лесных склонов для своей семьи.

С помощью старосты Ландберт очень быстро выбрал подходящее место, просторный пустырь прямо позади нового участка его старшего сына, отделенный от него тремя соседскими дворами. Этот надел точно так же примыкал к небольшому общинному пруду, благодаря чему к законной площади усадьбы можно было совершенно бесплатно прирезать еще добрых три сотки береговой земли.

Выйдя от старосты, Ландберт вспомнил о непрекращающемся домашнем скандале и возвращаться под родную крышу ему не хотелось. Немного подумав, он поудобнее перехватил чубук своей трубки и неторопливым шагом направился к дому старшего брата. Их родители и самый старший брат-патриарх давно упокоились на погосте и теперь Клаус оставался единственным человеком на всем белом свете, кто мог наставить его на ум и рассудить по совести.

Едва дождавшись, пока отец и старший брат скроются за воротами, Фриц тут же бросился к матери, ища у нее привычного спасения и утешения.

— Матушка! — парень упал на колени, отчаянно обхватив руками ноги Гертруды, и взмолился со слезами на глазах: — Умоляю вас, образумьте отца! — Всего четыре волока земли... Господи, да как же мне прокормить жену и детей на таком крошечном наделе?!

— Встань, сынок, — упавшим, лишенным прежних сил голосом ответила Гертруда, бережно поднимая его за плечи. — Выслушай меня внимательно. — Твой дядя Клаус на этот раз встал насмерть, его не переупрямить, — с трудом выдавливая слова, продолжала мать. — Посему тебе придется для начала согласиться на эти четыре волока. — И забрать тот лесной участок, что дает отец. — Четыре волока пашни это, конечно, мало, спору нет, но ведь на лесной просеке можно посадить тот диковинный чеснок, о котором все говорят.

При упоминании лесного участка Фриц расплакался еще пуще, чувствуя себя окончательно ущемленным: — Матушка, да вы просто не знаете! Тот лесной надел, что сует мне отец, совсем не похож на хорошие участки, которые выделяет община. — Лес, который мне отписали, сплошь зарос диким колючим барбарисом и колючками, там же буквально ступить негде, живого места нет! — И как мне, по-вашему, прикажете там расчищать землю под чеснок? — К тому же сегодня Ганс-Старший во всеуслышание заявил отцу, будто собирается собирать эти дикие колючки и продавать их городским купцам за звонкую монету. — Так что еще большой вопрос, удастся ли мне вообще вырастить там хоть один корешок!

Продавать колючки купцам? Гертруда на мгновение задумалась, спрятав удивление глубоко в душе, но вслух поспешила успокоить сына: — Но ведь у нас есть еще и тот лесной надел, который нам выделила сама община, верно? — До меня дошли слухи, будто с того участка Ганс-Старший умудрился собрать добрых шестьсот фунтов отличного чеснока. Даже если продавать его купцам по самой скромной цене, скажем, по десять медных за фунт, за весь урожай можно выручить целых шесть серебряных солидов! А это, между прочим, равняется годовому доходу с четырех волоков отличных заливных лугов. — Твой лесной надел ничем не хуже того, что достался Гансу. Если не лениться и хорошенько взяться за дело, голодать твоя семья точно не будет. — Из двух лесных участков, что есть у нас, я заставлю отца отдать тебе самый большой. — Там добрых восемь волоков леса. Тебе достаточно будет расчистить от колючек хотя бы половину, и вы уже заживете в полном достатке. — К тому же, сынок, я отдам тебе большую часть своего личного золота и сбережений, которые скопила за эти годы втайне от отца.

Потратив немало сил и слов, Гертруда наконец сумела убедить Фрица смириться и подписать документы о разделе. Да и отступить они не могли: если бы упрямый дядя Клаус действительно созвал совет старейшин, вынес из часовни родовые святыни и переделил всё имущество властью общины от имени покойных предков, им пришлось бы подчиниться без всяких условий. Но тогда случилась бы настоящая беда, у Ганса-Младшего тоже отобрали бы излишки, оставив ему лишь законные три волока луга и четыре волока пашни.

А теперь, пока старик Клаус не стал ворошить старые грехи и поднимать прежние раздельные грамоты, все избыточные земли оставались в полной собственности Ганса-Младшего. Ну а раз Ганс-Младший остался при богатом хозяйстве, неужели он, родной брат, бросит Фрица в нужде и не поможет ему в трудную минуту?

На следующий день Фриц, хоть всё еще ходил хмурый и обиженный на весь свет, всё же без лишних споров подписал новую раздельную грамоту в доме своего дяди. День спустя, когда они с отцом по уговору пришли к площади, чтобы сесть в телегу старосты и отправиться в город к нотариусу, Фриц увидел, что там их уже дожидаются дядя Клаус и двое его взрослых сыновей Томас и Стефан. В душе парня еще кипела злоба, но перед лицом суровых кузенов он не посмел дерзить, подошел и послушно, склонив голову, поприветствовал старейшин.

Клаус внимательно оглядел Фрица и убедившись, что тот ведет себя смирно и уважительно, как и подобает доброму родственнику, удовлетворенно кивнул и повернулся к Ландберту.

— Брат, — неторопливо заговорил Клаус, поправляя упряжь на волах. — Я тут поразмыслил над теми лесными участками на дальнем склоне, о которых ты мне вчера рассказывал. Хоть они и не такие обширные, я решил выкупить у нотариуса землю прямо по соседству с твоими наделами. — Если этот дикий барбарис и чеснок действительно приносят такой сказочный доход, как говорят, то во время сбора урожая нам придется выставлять туда вооруженные караулы из наших парней. — Иначе, какой бы большой ни была твоя земля, лихие люди быстро растащат всё добро под покровом ночи, а нам останутся лишь пустые просеки да горькие обиды.

Ландберт от этих слов лишь добродушно усмехнулся: — Что ж, дело хорошее, брат. Главное, чтоб ты потом не жалел, что твой участок вышел чуть меньше нашего.

У Фрица при этих словах в голове завертелись воспоминания о лесных склонах, окружавших их деревню. Он принялся мысленно перебирать участки и вдруг понял, что из всех выделенных наделов тот, что достался ему, действительно был самым большим и просторным во всем округе. От этой мысли его уязвленное за эти два дня самолюбие наконец получило каплю утешения.

Когда их телега прибыла к зданию городского суда, Фриц увидел, что у крыльца из другого воза как раз высаживается староста общины вместе со своими младшими братьями и племянниками. Стало окончательно ясно: семья старосты тоже приехала выкупать лесные угодья у имперской казны, причем замахивались они на весьма солидный кусок горы.

«Похоже, — подумал Фриц, оглядывая толпящихся у канцелярии односельчан, — пройдет совсем немного времени и все дикие склоны вокруг нашей деревни будут полностью раскуплены и обретут своих законных хозяев».

Оформление документов прошло на удивление гладко и быстро. Имперский писец внес записи в реестр и скрепил грамоты сургучными печатями. В тот самый миг, когда Фриц принял из рук чиновника тяжелую пергаментную бумагу на право владения собственной усадьбой, в его груди внезапно родилось доселе незнакомое, пьянящее чувство гордости. Отныне он больше не был послушным маменькиным сынком, он стал полноправным хозяином, главой собственного дома, призванным самостоятельно держать ответ перед Богом и людьми.

Пока младший брат был полностью поглощен хлопотами, связанными с неожиданным разделом и поездкой к нотариусу, Ганс-Старший тоже не терял времени даром. Первым делом он отправился на каменоломню за дальним холмом, где выбрал прочные гранитные столбы для обозначения границ своих новых полей и договорился с каменотесами о времени, когда можно будет забрать заказ. Вернувшись на свой участок, Ганс, не заходя в дом, крепко перехватил топорище тяжелого тесака и принялся яростно прорубать просеку вглубь своего лесного надела — дикий колючий барбарис разросся там настолько густо, что без острого топора сквозь эти заросли невозможно было сделать и пары шагов.