Тут старуха перевела взгляд на Марту: передник у той был насквозь мокрым от речной воды, волосы растрепались и прилипли от пота ко лбу, а сама она выглядела такой же усталой и неухоженной, как и во все прежние годы работы на усадьбе. Гертруда подозрительно прищурилась: «И как только у такой недотепы могла уродиться столь утонченная дочь? Чудеса, да и только».

Отсмеявшись, старый Ландберт повернулся к старшей невестке и важно произнес: — Марта, кулинарный дар у тебя, как я погляжу, отменный! На славу похлебка удалась. — Да и дочку Ильзу ты воспитала на диво разумной, добрая мать!

Впервые в жизни услышав столь высокую похвалу из уст строгого свекра, Марта застыла на месте, а всё её существо наполнилось таким неистовым ликованием и благоговением, какое в былые времена можно было увидеть разве что на лицах самых преданных паломников, сподобившихся личной аудиенции у самого Папы Римского.

Новый земельный надел Ганса-Старшего, если не считать широкой проезжей дороги у западной межи, представлял собой правильный четырехугольник шириной и длиной ровно по восемьдесят футов.

В здешней общине крестьянские жилые дома обычно рубили шириной в десять футов, так что на таком просторном участке, если выстроить здания в один непрерывный ряд от восточной до западной границы, вполне могло поместиться целых восемь горниц. Однако в будни простые землепашцы, когда носили воду, таскали навоз, выгоняли овец на пастбище или занимались повседневной работой, всегда пользовались исключительно задними воротами. Главные же парадные ворота, за исключением страдной поры сбора урожая, открывали лишь для редких желанных гостей или для досмотра дворовых псов.

К слову сказать, кошки очень любили мясные и рыбные обрезки. Но простые крестьяне в этих краях сами круглый год сидели на пустой репе да овсянке, так откуда у них взялись бы лишние припасы, чтобы кормить домашнего кота? Одним словом, Ильза до своих шести лет в глаза не видела ни одной кошки. Да и собак на селе было наперечет, чаще всего девочка встречала огромного волкодава Дюка, охранявшего усадьбу старостиного рода.

Ганс-Старший, строго следуя старинным строительным правилам общины, наметил парадные ворота шириной в шесть футов ровно посреди трех восточных пролетов будущей ограды, а для задних ворот выделил пять футов шириной со стороны трех западных пролетов. Обычная телега, запряженная волами, в ширину имела четыре фута, а простая крестьянская тачка три фута. Сделай ворота хоть на палец уже и в разгар страды хлебные возы попросту застрянут в проеме, устроив великую путаницу.

Разметив ворота, Ганс-Старший согласно первоначальному плану принялся копать рвы под фундамент для хозяйственных пристроек по всем четырем углам своего просторного подворья.

Рытье земли под палящим июньским солнцем было делом не только изнурительным, но и невообразимо скучным. Молодой Кристиан, у которого язык вечно чесался без дела, без устали орудовал заступом и то и дело заговаривал с дядей, лишь бы разогнать тишину: — Дядя Ганс, а как ты собираешься обустроить все эти угловые постройки? Какое добро в них держать думаешь?

Ганс-Старший важно оперся на лопату и принялся перечислять, довольный своей предусмотрительностью: — В северо-западном углу у нас будет надежный дровяник, в северо-восточном обустроим закрома под зерно и муку. — Юго-восточный угол отдадим под хранение плугов, кос и прочей крестьянской упряжи. — Ну а на юго-западной стороне, поближе к жилым покоям, поставим просторную летнюю кухню с очагами.

Ганс-Старший был искренне уверен, что продумал всё до малейших мелочей, однако его старший племянник Фридрих, выслушав этот план, лишь озабоченно нахмурил брови.

— Дядя Ганс, — Фридрих долго переминался с ноги на ногу, мысленно подсчитывая что-то в уме, и наконец решился заговорить. — По правде говоря, мне, как младшему, не пристало давать советы старшим в таких делах... — Но ведь сестрице Ильзе в этом году исполнилось уже шесть лет, — весомо напомнил молодой преемник старосты. — В нашей общине девки в её годы уже вовсю сидят за прялками да учатся ткацкому ремеслу.

Четыре женские добродетели гласили: целомудрие, кротость речи, пристойность облика и усердие в труде. У маленькой Ильзы первые три были развиты на диво хорошо, и Фридрих никак не мог допустить, чтобы его сметливая кузина, повторив горькую судьбу своей матери, споткнулась на последнем, на усердии в ремесле.

А крестьянское женское ремесло испокон веков держалось на трех китах: стряпня у очага, пошив платья на четыре сезона и, наконец, прядение да ткачество.

За те десять дней, что Фридрих помогал дяде на подворье, он приметил, что в первых двух делах Марта была весьма искусна, тут она и сама могла многому научить дочь. Но вот в последнем, в ткачестве, Марта была круглой невеждой и передать девочке ей было попросту нечего.

Разумеется, парень не мог подойти к тетке Марте и заявить прямо в лицо: «Ткачиха из вас никакая, так что найдите-ка Ильзе хорошего мастера». Подобная дерзость сочлась бы за жестокое оскорбление, да еще и нанесло бы смываемый лишь слезами удар по самолюбию старшей родственницы. Поэтому Фридрих улучил минуту, когда они остались наедине с Гансом-Старшим, и завел этот разговор с ним.

Едва Ганс-Старший услышал слова племянника, в его памяти тут же всплыли все те горькие обиды и скрытые издевки, которые Марте за долгие годы пришлось претерпеть от мачехи Гертруды и спесивых теток, а всё из-за того, что она не умела ткать тонкое полотно. Мужчина принял решение незамедлительно: он выстроит для любимой дочки отдельную ткацкую светлицу и поставит туда самый лучший, крепкий станок!

Прядением да ткачеством крестьянки занимались обычно в страдное затишье. Зима самое вольное время в году, но и самое студеное. Чтобы мастерице не приходилось мерзнуть, ткацкие светлицы в здешних краях исстари пристраивали вплотную к летней кухне, да так, чтобы горячий дым и тепло от кухонного очага шли по внутренним каналам в смежную стену, согревая её, словно надежный каменный обогреватель.

Поначалу Ганс-Старший думал пристроить эту светлицу у юго-западного угла, прямо подле кухни, но вовремя вспомнил, что те окна будут глядеть на унылый север, зимой туда не заглянет ни единый солнечный луч. Поразмыслив, он рассудил иначе: пристроить две новые комнаты, кухню и ткацкую, прямо вдоль северной стены, с восточной стороны.

Когда новые линии фундамента были начерчены прямо на земле, Ганс-Старший присмотрелся к ним и повеселел. Постройки у северной стены выходили знатными: окнами они смотрели строго на полдень, на юг, а значит, зимой там будет тепло, а летом прохладно. Такое расположение было стократ лучше, чем у восточной или южной ограды. И тогда крестьянин решил обустроить всё раз и навсегда: вместо скромной пристройки он заложил вдоль этой стены сразу шесть просторных комнат, четыре на восточном крыле и две на западном.

Четыре восточные комнаты Ганс задумал сделать на славу: со светлыми окнами, теплыми дубовыми дверьми, словом, по всем правилам добротных жилых покоев. А вот две западные пристройки предназначались лишь под дровяник да склады: в самой крайней стене он велел прорубить лишь одно небольшое оконце, а всё остальное пространство занимали простые опорные столбы и грубая кладка, державшие стропила. Главное, чтобы крыша над дровами не текла, да метель не заносила хворост, а уж на материалах для сарая грех было не сэкономить.

Вот и вышло, что вместо прежних четырех угловых пристроек Ганс-Старший заложил фундамент сразу для восьми комнат!

Хозяйство разрослось ровно вдвое против первоначального плана. Ильза никак не могла взять в толк, отчего это батюшка за один только день так круто размахнулся со строительством. Она побежала с расспросами к матери, но Марта и сама лишь руками развела, не понимая скрытых пружин мужских решений. Впрочем, она привыкла во всем слепо доверять мужу, а потому лишь добродушно отмахнулась: — Должно быть, у твоего батюшки завелись лишние монеты в кошеле. У нас, перехожих крестьян, закон один: коли разжился честной монетой, строишь жилье да прикупаешь землю.