Марту тогда словно громом поразило. В самом деле! Её свиньи приносили дому едва ли не больше живых денег, чем эти отрезы льна. Да, она не умела ткать, но её труд окупал всё хозяйство.

С тех пор Марта перестала гнуть спину до полусмерти. Гордость вернулась к ней. Она поняла: она не нахлебница. Сына она еще родит, здоровье позволяет, главное не загонять себя как ломовую лошадь на этой барщине у мачехи.

Марта тихонько скользнула на кухню. Там никого не было. Она взяла свой дорожный кожаный флаг — флягу, которую ей когда-то привез отец из горных краев, налила туда теплой воды из котла. Оглянувшись, не смотрит ли кто, Марта залезла пальцами в глиняный горшок солью. Соль в XI веке стоила дорого, Гертруда-старая тряслась над ней, как дракон над золотом. Марта бросила щепотку в воду, взболтала и повесила флягу на пояс.

Летом в поле пот катился с нее градом, одежда становилась белой от соляных разводов. Раньше Марта после работы едва приползала домой, у нее жутко сводило судорогой ноги, они тряслись от усталости.

Тогда Ильза, вспомнив из прошлой жизни рецепт изотоника (спортсмены соврать не дадут), попыталась сделать маме раствор глюкозы и соли. Но сахар в те времена был дикой роскошью, тростниковый везли аж из крестовых походов или от арабов и старая Гертруда запирала его в сундуке на три замка. Доступа к нему не было. Поэтому Ильза сделала маме просто подсоленную воду.

Марта не знала, как это работает, но заметила: попьешь такой водички в поле и ноги к вечеру больше не дрожат, и сил как будто больше.

«Господи, до чего же мы нищие, — вздохнула Ильза, подхватывая сплетенную из ивовых прутьев корзинку и шагая вслед за матерью за ворота. — Даже сахар под замком».

Деревня Хоэндорф, где они жили, была молодой. Ее основали всего каких-то пятьдесят лет назад. Большинство местных жителей были потомками беженцев, которые спасались от наводнений и набегов венгров на юге.

В отличие от старых, вековых саксонских деревень, где все были родственниками, а любые споры решал уважаемый старейшина рода, в Хоэндорфе собрался разношерстный сброд. Из-за этого несколько лет назад здесь даже случилась кровавая потасовка с соседями из-за межи и прав на выпас скота. Забили насмерть троих крестьян и дело дошло до самого имперского судьи — шеффена, который наложил на деревню огромный штраф...

Имперский фогт оказался на редкость толковым и образованным мужиком. Разбирая то кровавое побоище, он не просто вздернул на виселице зачинщиков, но и приказал двум самым буйным крестьянским дворам собраться и убираться вон из этих земель, переселив их в дальние пустующие деревни.

Спорный кусок земли на холме судья тоже пристроил с умом. Самый центр он объявил «землей короны», а то, что осталось вокруг, нарезал на аккуратные наделы по одному утреннему волоку (около 0,5 гектара). И продал эти участки местным зажиточным хозяевам по бешеной цене — восемь серебряных за надельчик. Полученные шестьдесят четыре солидов фогт пустил на компенсации: семьям погибших и тем, кого выселили, выдал по двадцать две солидов подъемных. А на оставшиеся двадцать солидов прямо посреди холма, на той самой «земле короны», приказал выкопать глубокий колодец и построить добротную общественную мельницу, чтобы вся деревня могла молоть зерно и не платить лишний налог господину.

Когда Ильза впервые услышала эту историю, её шаблон знатно треснул. В кино-то средневековых судей и феодалов всегда показывали жирными, жадными ублюдками, которые только и знают, что грабить бедных крестьян. А тут изящное антикризисное управление! Ильза зауважала этот местный образованный класс, сословие слуг закона и церкви.

Решение фогта изменило жизнь деревни навсегда. С тех пор в Хоэндорфе отменили древнее право «кто первый встал, того и земля». Появился четкий закон: пришлый человек, если хотел осесть в деревне, должен был выкупить участок под дом за шесть солидов. А если отделялся местный сын, платил общине половину, три солида.

Этими деньгами распоряжался деревенский майор (староста). На них чинили мосты, мостили гать, латали крышу общинной мельницы и обустраивали общее токовище для обмолота хлеба.

По имперскому указу, должность майора каждые три года переходила по кругу между десятью самыми богатыми хозяевами деревни. И хотя никакой «прозрачной отчетности» и публичных сайтов тут не было, в карман общинные деньги староста спрятать не мог — соседи по очереди зорко следили за каждым пфеннигом.

Поняв выгоду от продажи земли, община жестко распланировала деревню. Каждое подворье ровный квадрат в один волок. Между заборами обязательный проход шириной в шесть футов (чуть меньше двух метров), чтобы могла проехать телега и соседи не ругались из-за тени и границ. Это разом задушило девяносто процентов деревенских ссор.

Но была и обратная сторона: теперь у каждой травинки в округе появился хозяин. Чужую межу не покосишь. Так что бедной Марте, чтобы нарезать сочной крапивы свиньям, оставалось рассчитывать только на свои полосы да на общие берега ручья.

Через Хоэндорф текли две водные артерии. На юге шумела глубокая, пограничная река Альц, а с севера на юг бежал прозрачный ручей Штильбах. На их слиянии стоял старый Каменный мост — парадные ворота деревни.

За рекой Альц начинались владения благородных рыцарей фон Зайн, поговаривали, что там вся округа принадлежит этой фамилии.

А ручей Штильбах был сердцем самого Хоэндорфа. К востоку от него лежали общинные пашни, к западу сами дома. Чтобы бабам и мужикам не прыгать по камням, община перекинула через ручей два широких моста для телег, запряженных быками, ну а мелких пешеходных мостков из бревен тут было без счета.

Обычно Марта косила траву вдоль Штильбаха, но сегодня, еще не дойдя до воды, она услышала дикий ор и плеск. Начался июнь, жара стояла несусветная и вся деревенская пацанва, отложив работу, голышом прыгала в воду и ловила раков.

Марта, помня о приличиях, тут же схватила Ильзу за руку и свернула к холмам. В XI веке с этим было строго: Ильзе уже исполнилось шесть зим, девка на выданье (по местным меркам, лет через десять, но готовить репутацию надо заранее), некосить ей глазами на голых мальчишек.

Ильза против смены маршрута не возражала. Ей было всё равно, где гулять, лишь бы выбраться из душного двора.

Задние холмы горами можно было назвать с большой натяжкой, от силы метров шестьдесят в высоту, как двадцатиэтажка из её прошлой жизни. Обычные лесистые холмы. Но земля здесь была дрянная, тонкий слой почвы, а дальше сплошной известняк и булыжники. Воды наверху не было, пахать там никто не пытался, поэтому верхние склоны община отдала под деревенское кладбище.

По аналогии с домами, каждый солнечный склон холма община продавала семьям под родовые захоронения за одну марку.

Поскольку Ландберт обосновался здесь одним из первых, он успел бесплатно отхватить отличный кусок холма. На самой вершине стояли кресты их предков, чуть ниже деревянная семейная часовня, а подножие холма было нарезано на участки для мужчин рода. Каждый мальчик, достигший шести лет, получал в пользование один волок этого леса, чтобы было где нарубить дров для будущей семьи, набрать хвороста и заготовить жердей для забора.

Этот лес принадлежал роду. Это было «родовое угодье», продать его или завещать сыну было нельзя. Умрешь, земля возвращается общине рода и её отдают новому подросшему пацану.

У отца Ильзы, Ганса-Старшего, тоже был такой лесной надел. Раньше здесь стеной росли вековые корабельные ели. Но тринадцать лет назад, когда Ганс строился перед свадьбой, он вырубил добрую половину деревьев. А когда сажал новые, то, мечтая о детях, воткнул десяток диких яблонь, груш и колючий терновник. Фруктовым деревьям нужно солнце, поэтому ели остались расти только в два ряда по периметру, защищая участок от ветра. Внутри же буйно разрослись ягодные кусты, дикая малина, лоза для плетения корзин и сочная трава для свиней.