И пусть сбор барбариса приносил сейчас главный доход, лесной надел оставался для семьи великим подспорьем: для строительства дома и починки утвари дерево требовалось всегда. Раз уж на самой вершине холма оставалось еще полтора акра доброго леса, Ганс-Старший твердо решил сохранить его в целости. Это пришлось как нельзя кстати для Марты и её лилий. Женщина высаживала луковицы не как попало, а с умом: выбирала места, где было вдоволь солнца, но присутствовала и легкая тень от крон. А главное — она, не жалея сил, дважды в день — на рассвете и на закате — носила в гору тяжелые ведра, чтобы полить свои посадки. И к тому времени, как Ильза оборвала все спелые плоды с яблонь и принялась грызть зеленые кислые груши с соседнего дерева, на их родовом холме уже зеленело добрых пол-акра великолепных лесных лилий.

Наконец ров под фундамент каменной ограды был полностью готов. Как раз к этому времени Ганс-Старший успел просушить и собрать первую сотню фунтов чистого лекарственного барбариса, так что пришла пора снова держать путь в вольный город.

Продав товар в знакомую аптекарскую лавку, Ганс получил на руки целых шесть серебряных солидов. Помня о том, как усердно трудились его молодые племянники Фридрих и Кристиан, Ганс-Старший первым делом направился к мясному ряду. Там он отсчитал лавочнику сто восемьдесят медных пфеннигов за три фунта сочной свиной грудинки и три фунта отборного сала. Поскольку покупка была щедрой, мясник в знак почтения бесплатно добавил к заказу крупную сахарную кость, на которой почти не осталось мяса.

Уложив припасы в заплечный мешок, Ганс заглянул в бакалейную лавку. Там он не пожалел десяти пфеннигов и купил для своей любимой Ильзы узел со сладкими песочными коржиками. Но едва кулек оказался у него в руках, Ганс вспомнил, что из-за строительных хлопот уже несколько дней не навещал старого отца Ландберта и тут же отсчитал монеты за второй такой же сверток. Лишь после этого он купил необходимые для хозяйства припасы, крупную соль и сахарную голову.

Разобравшись с мелкими покупками, Ганс-Старший направился к городским кирпичным ремесленникам, что держали печи за городскими воротами и заказал там добротный формованный кирпич и черепицу, которых должно было хватить на просторный дом из пяти жилых горниц. Теперь, когда барбарис приносил верный доход, он твердо решил возвести большой каменный дом, точно такой же, как главный корпус на отцовском подворье. В качестве залога Ганс оставил мастерам один серебряный солид.

Вернувшись на свое подворье, Ганс-Старший передал Марте четыре солида на домашние расходы, а сам, припрятав оставшуюся монету в карман кафтана, без промедления поспешил в соседнее селение на каменоломню, чтобы оплатить доставку камня для ограды. Еще в прошлый раз, когда каменотесы привозили ему известь, Ганс разузнал у них, что для такого просторного двора понадобится никак не меньше двух груженых барж бутового камня, а стоить это будет как раз один серебряный солид.

Марта бережно припрятала серебро, а увидев два узла со сладкими городскими коржиками, поспешила убрать их подальше на дно пустой зерновой кадушки. Она еще не знала наверняка, не предназначались ли эти гостинцы для старосты или второго деда Клауса, да к тому же опасалась, что Ильза заприметит сладости и примет капризничать, так что лучше было до времени скрыть добро.

Что же касается оставшихся припасов, то с салом и костью хлопот не предвиделось, знай себе топи жир да вари похлебку. А вот над тремя фунтами сочной грудинки Марта крепко задумалась: «Как же её сварить-то за один раз?» В их прежнем большом доме на обычный ужин редко когда тратили больше фунта мяса. Но и оставить лежать грудинку в июньскую жару было боязно, того и гляди, испортится.

Тут взгляд Марты упал на два мешочка с солью и кулек сахара, принесенные мужем. Вспомнив, как под конец года в усадьбе Ландберта засаливали рождественский окорок, который после этого мог спокойно храниться в погребе целый год, она решительно взяла тяжелый кухонный нож и разделила грудинку на три равных бруска. Два куска она круто пересыпала серой солью и убрала в тень, а третий решила заварить в одном котле вместе с сахарной костью.

На их новой летней кухне было всего два очага. Марта рассудила так: в одном котле она приготовит мясную похлебку, а в другом сперва вытопит свежее свиное сало и едва перельет чистый жир в глиняный кувшин, сразу же засыпет в освободившийся котел овсяную крупу для каши.

Вымыв мясо и нарезав его крупными ломтями, Марта опустила их в кипящую воду и уже занесла руку, чтобы бросить следом длинную кость, как вдруг её за рукав потянула Ильза. — Матушка, — недовольно надула губы девочка. — Ты что же, кость колоть не станешь? — Она ведь всего одна! Как мы её втроем за столом делить будем?

— Да как её расколешь, дочка? Она же твердая, как камень, — принялась наставлять её Марта. — Коль ударить по ней кухонным ножом, на лезвии враз зазубрины пойдут.

— А топор на что? — Ильза лишь покачала головой, удивляясь излишней прямоте матери. — Тяжелым плотницким топором наши мужчины вековые дубы в лесу валят! С одной свиной костью он уж как-нибудь сдюжит.

В один из прошлых годов в её родном городе из прежней жизни внезапно разразилась настоящая мода на наваристые супы из крупных мозговых костей. Ильза, следовавшая всем столичным новинкам, тогда знатно отъелась этими сытными похлебками. И уж поверьте, ей ни разу не доводилось видеть, чтобы повара бросали в котел целую огромную ногу, даже не попытавшись расколоть её на части. «Пусть я и не смыслю в тонкостях старинных рецептов, — мысленно посмеивалась Ильза над матерью, — но уж то, что кость перед варкой нужно расколоть, чтобы выпустить сок, знает любой ребенок. Наша матушка у очага порой ведет себя точь-в-точь как суровый лесной разбойник».

Идея рубить кости плотницким топором заставила Марту глубоко задуматься. С одной стороны, слова дочери звучали разумно, но с другой в их деревне отродясь никто так не делал. Сколько она себя помнила и её свекровь Гертруда, и обе невестки, всегда варили кости целиком. Правда, после варки те кости на обеденный стол почему-то никогда не попадали, а куда они исчезали из общего котла, объяснять не надо, и так всё ясно. Бросив взгляд на одинокую свиную ногу, Марта решила: «Была не была, изрублю!» Расчленить её пополам, отдать мужу и дочке по доброму куску с мозговой ковиной, вот и выйдет по справедливости.

Ганс-Старший вернулся с каменоломни, когда солнце уже перевалило за полдень. Дома его ждали верная жена и дочурка, не садившиеся за стол без хозяина. Ганс почувствовал, как его сердце наполнилось гордостью и умиротворением, какие ведомы лишь настоящему, полноправному главе собственного подворья.

Едва муж переступил порог навеса, Марта поспешила подать ему исходящую паром миску с наваристым, дымящимся бульоном, в котором плавали сочные куски мяса и расколотая кость. Ильзе, правда, показалось, что от похлебки слегка тянет сырым мясным духом, сказывалось то, что Марта из-за бедности огорода не добавила в котел ни перьев дикого лука, ни чеснока. Но Ганс-Старший никакой нехватики не заметил: он с аппетитным урчанием, шумно дуя на ложку, вмиг уплел всю миску, вылизав остатки жирного бульона овсяной лепешкой.

После короткого полуденного отдыха Ильза заметила, что отец за заложенным фундаментом в северо-западном углу двора принялся копать глубокие ямки. Удивленная девчушка подбежала к нему: — Отец, ты чего там копаешь? Ты же сам говорил, что наш жилой фахверк будет стоять строго посредине участка? — Так здесь я собираюсь ставить отдельный бревенчатый сарай для дров, дочка, — Ганс-Старший, как обычно, охотно принялся объяснять всё своему чаду.

Ильза прикинула на глаз расстояние от ямок до будущей каменной ограды, выходил едва ли один шаг и с недоумением спросила: — Отец, да почему же дровяник у тебя выходит таким узким и тесным?

Ганс-Старший от души рассмеялся, опершись на лопату: — Глупая ты моя, ведь эти ямки я рою для задней стены сарая, а не для передней! — Для задней стены? — Ильза искренне изумилась и округлила глаза. — Отец, но мы ведь и так потратили почти всё серебро на кирпич и известь! Зачем же нам тратить лишние бревна и силы, чтобы рубить для дровяника отдельную заднюю стену?