Спустя мгновение по двору разнеслось веселое, громкое шкворчание, жир коснулся раскаленного чугуна и над подворьем поплыл такой густой, умопомрачительный аромат жареного мяса, что у маленькой Ильзы сразу потекли слюнки.

Это было настоящее чудо. Девочка, не мигая, завороженно смотрела, как на сковороде бруски жира покрываются золотистыми пузырьками. Пузыри с треском лопались, сталкивались друг с другом, превращаясь в прозрачное кипящее масло, которое весело бурлило и подталкивало новые кусочки, заставляя их румяниться еще сильнее.

Глядя на то, как мясные кусочки на сковороде становятся всё меньше и приобретают красивый янтарный оттенок, Ильза с надеждой спросила: — Матушка, а эти зажаристые шкварки... их ведь можно будет съесть?

В главном доме Ландберта тоже, бывало, топили свиной жир, но хрустящие шкварки там всегда до последнего кусочка отдавали только любимым внукам мужского пола. А поскольку мать Ильзы никогда не допускали к управлению большой кухней, маленькая девочка росла, почти не зная вкуса настоящего мяса и знатно по нему изголодалась.

Сердце Марты болезненно сжалось от этих слов дочери. Ей стало невыносимо горько за прежние обиды, но, вспомнив, что отныне она сама полновластная хозяйка на своей кухне и больше никто не посмеет обделять её ребенка, она уверенно произнесла: — Конечно можно, доченька. Подожди только немного, пусть они остынут прямо со сковороды, и тогда отведаешь.

В их краях каждая крестьянка знала, что при топке жира нужно обязательно добавлять соль, в жаркие летние месяцы соленое сало хранится куда дольше и не горкнет. Ильза заметила, что мать в суматохе забыла про соль и вспомнив, как едкие тетки вечно попрекали Марту её якобы неумелой стряпней, поспешила подсказать: — Матушка, порежь туда немного соли. — Так шкварки выйдут куда сытнее и не будут казаться слишком приторными.

Марта знала, что у её маленькой дочки в голове вечно роятся самые причудливые и необычные мысли, ну кто же сыплет соль прямо в кипящий жир? Но она так сильно любила Ильзу, что решила не спорить. В конце концов, когда на этом жире станут тушить лесные коренья или овощи, соль всё равно придется добавлять, так что какая разница, когда её положить раньше или позже? И женщина послушно бросила в котел щепоть крупной серой соли.

Когда обе сковороды были хорошенько прокалены и чистый жир был слит в глиняный кувшин, Марта зачерпнула большую деревянную ложку золотистых, слегка остывших шкварок и протянула её изнывающей от нетерпения дочке, не забыв строго настрого наказать: — Держи ложку крепче, малая, не пролей. — Коль уронишь на землю всё добро пропадет, погоришь. — Да и как пойдем вечером в большую деревню, не забудь прихватить оттуда свою личную деревянную миску, поняла?

— Угу, угу! — Ильза, у которой рот уже был до отказа набит хрустящими, солоноватыми шкварками, даже не нашла сил ответить матери и лишь отчаянно закивала головой от блаженства.

Марта, глядя на то, с каким аппетитом дочка уплетает угощение, сама не удержалась, подцепила пальцами одну шкварку и отправила её в рот. Прожевав, она удивленно причмокнула, эти подсоленные шкварки действительно оказались куда вкуснее и ароматнее тех, что ей доводилось пробовать прежде. Впрочем, Марта ела шкварки лишь раз в жизни, когда только вошла молодой невестой в дом Ландберта, а за последние десять лет ей не доставалось и крошки.

Тем временем в большой горнице старого дома едва успел Ганс-Старший переступить порог, как Ландберт в крайнем нетерпении подался вперед и засыпал его вопросами: — Ганс! Сын мой, скажи ради всего святого, неужели за этот сушеный барбарис купцы в городе и правда дают по шестьдесят грошей за фунт?! — В какую лавку ты ходил, кому продал товар? — И много ли они готовы взять в следующий раз?!

Пока Ганса не было дома, старый Клаус, Ландберт и староста Конрад успели обсудить всё дело между собой и сошлись на том, что эти три вопроса самые важные для их общины.

Ганс-Старший степенно поклонился старшим и спокойно ответил: — Перво-наперво, отцы, я направился к лавке колониальных товаров. Но тамошний купец согласился забрать наш сбор лишь по двадцать грошей за один фунт. — Я прикинул в уме, что собирать эти ягоды среди диких колючек труд куда более тяжкий, чем трясти садовые сливы и продавать их за такую бесценок, значит сработать себе в убыток. Поэтому я развернулся и пошел прямиком к городской аптеке, решил попытать счастья у лекаря, спросить, не надобен ли ему такой товар. — И что бы вы думали? Старый аптекарь, едва взглянув на ягоды, прямо так и заявил, что в его ученых книгах по врачеванию эта колючка зовется священным целебным барбарисом. — Потом он принялся читать мне вслух какие-то длинные латинские свитки из своего шкафа, да только я в той грамоте ничего не смыслю, не запомнил. — Одно лишь твердо усвоил из его слов: ягода эта дивно просветляет взор, возвращает крепость уставшему телу, продлевает земные лета, а главное укрепляет мужское семя и возвращает былую силу за ужином.

В горнице сидели взрослые мужчины, а Клаус, Ландберт и староста Конрад были уже и вовсе в преклонных летах. Едва услышав о том, что дикая лесная ягода способна возвращать былую мужскую силу и укреплять здоровье стареющих мужей, они понимающе переглянулись и с их сердец словно камень свалился. С таким чудесным свойством за сбыт товара можно было совершенно не опасаться, господа в вольном городе расхватают его в один миг.

— Ну а после, — продолжал Ганс-Старший, — аптекарь твердо пообещал, что если мы и впредь будем привозить ему точно такую же чистую, хорошо пропаренную и высушенную ягоду, он без лишних разговоров станет платить по шестьдесят грошей за каждый фунт. — Даже если, ну, то есть если пойдет товар похуже или помельче, он всё равно заберет его, только с небольшой скидкой против прежней цены. — Еще лекарь сказывал, что этот барбарис не только для горьких микстур хорош, городские богатеи охотно покупают его, чтобы просто заваривать с утренним взваром или добавлять в сладкую овсяную кашу для бодрости. — Однако аптекарь строго-настрого предупредил: хоть ягода эта и дивно хороша для здоровья, много её есть за раз ни в коем случае нельзя. — Ганс-Старший, будучи взрослым мужиком, прекрасно понял намек лекаря, а потому посчитал нужным предостеречь и домашних: — В день взрослому человеку дозволено принимать не больше трех золотников сухой ягоды. — Коль переборщить с лечением, организму выйдет только вред, кровь в голову ударит.

Убедившись, что сушеные лесные ягоды отныне не просто сорняк, а драгоценный целебный барбарис, за который городские купцы готовы платить чистым серебром, старый Клаус и староста Конрад не пожелали оставаться в доме брата ни единой лишней минуты. Они дружно поднялись со скамей и поспешили к своим подворьям, им нужно было немедленно собрать своих сыновей, внуков и всю ближнюю родню, чтобы заставить их до захода солнца выйти на дальние склоны холма на заготовку ягод.

Старый Ландберт тоже не удержался и сходил на задний двор, чтобы лично осмотреть разложенные на подворье Фрица плетеные сита. Прикинув всё в уме, он подвел итог: если из этих восьмисот фунтов свежих ягод после просушки выйдет хотя бы две сотни фунтов чистого лекарственного барбариса, то за них можно будет выручить целых двенадцать серебряных солидов! А ведь за несколько дней такого непыльного труда они получат сумму, которая прежде равнялась доходу всей их усадьбы за большую половину года.

Этот лесной надел, который они совсем недавно выкупили у общины, воистину оказался бесценным сокровищем.

«Жаль только, что законы общины не дозволяют скупать лесные склоны без счета», — с легкой грустью подумал Ландберт и невольно вздохнул. Будь иначе, он непременно выкупил бы по доброму лесному участку для каждого из своих подрастающих внуков, и какая бы тогда славная жизнь у них началась!

Из-за охватившей всех радости Гертруда во время ужина решилась на неслыханную щедрость и велела подать к столу тот самый праздничный кусок копченого сала, что берегли для благородных гостей. Отрез вышел настолько большим и сытным, что даже маленькой Ильзе на этот раз по справедливости досталось целых три жирных ломтя.