— Фангус, — сказал Герман, садясь за стол, — ты просто чудо.

— Знаю, — ответил квард, и поставил на стол тарелки. — Ешьте. Вы оба выглядите так, будто только что вышли из могилы.

Я не стал спорить. Я взял хлеб, отломил кусок, положил сыр. Ел молча, слушая, как Герман рассказывает о последних новостях — о том, что в степи появились странные существа, о том, что люди боятся выходить из домов после заката. О том, что мир меняется. И мы не знаем, как его спасти.

— Ты связался с дедом? — спросил я.

Герман отодвинул тарелку. В его глазах мелькнула тень.

— Да. Он говорит, что у них всё спокойно. Но я не верю. Он скрывает что-то. Я знаю его.

Я посмотрел на него. Его лицо — в морщинах напряжения, в тени усталости. Он был молод, но казался старым. Как и я.

— Что случилось в тот день? — спросил я. — Ты никогда не рассказывал.

Он молчал долго. Потом медленно поднял голову.

— Я был глупцом, Рид. Я думал, что смогу доказать отцу, что я достоин. Что я сильный. Что он не ошибся, когда решил, что я стану лучшим воином рода. Я прыгнул с моста.

Он смотрел в никуда — в то, что он видел только сам.

— Я хотел доказать, что не боюсь. Что я — истинный Стиф. Что я достоин крыльев. Я прыгнул, чтобы показать, что я могу. А вместо этого — сломал позвоночник.

Я молчал. Я знал эту историю. Но никогда — в его исполнении.

— Отец не пришёл, — сказал он. — Узнал, что я травмирован, — и отвернулся. Сказал: «Такой не нужен». Мать плакала. Дед носил меня на руках. А отец… он просто ушёл. И больше не возвращался.

Он поднял глаза на меня. В них — не боль, не гнев. Только — ровная, усталая печаль.

— Я выбрал тебя, Рид. Потому что ты был таким же. Одиноким. Сломанным. Но способным на большее.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы не одни, — сказал я. — Никогда не были.

Он улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Я знаю.

-

Мы вышли из дома. Дождь стих. Ветер сорвал несколько листьев, и они закружились у наших ног. Я смотрел на горизонт — там, где смутно проступали очертания гор.

— Когда выступаем? — спросил Герман.

— Завтра. На рассвете.

— Я буду готов.

Я кивнул. И мы пошли по мокрой дорожке, не говоря ни слова. Потому что всё уже было сказано.

Дождь кончился. Небо стало серым, но светлым, как выстиранная ткань. Ветер стих, и в саду повисла та особенная тишина, которая бывает только осенью, когда мир замирает перед долгим сном.

Мы сидели в гостиной — я и Герман. Два кресла у камина, бутылка рябиновки на столике между нами, вторая — уже пустая, у ног Германа. Он откинулся на спинку, закрыв глаза, и его дыхание было ровным, спокойным. Впервые за весь день — без напряжения.

— Ты знаешь, что завтра мы можем умереть? — спросил я тихо.

Герман открыл один глаз.

— Всегда может, Рид. Но сегодня — ещё нет.

Я усмехнулся. Он был прав. Сегодня — ещё нет. Сегодня мы могли позволить себе просто дышать, просто сидеть, просто быть рядом. Без масок, без титулов, без этой бесконечной войны, которая велась где-то там, за пределами этих стен.

— Помнишь тот вечер? — спросил я. — Когда леди Розуи попыталась соблазнить нас обоих.

Герман засмеялся — громко, искренне.

— О, боги. Она была так уверена в себе. Я чуть не подавился вином, когда увидел её танец.

— «Соблазнительный танец», — поправил я. — Она назвала это «соблазнительным танцем».

— Она выглядела как припадочная, — сказал Герман, вытирая слёзы. — Я до сих пор не знаю, что она пыталась изобразить.

Я тоже засмеялся. Воспоминание было таким ярким, таким живым — как будто это случилось вчера.

-

Мы сидели в его кабинете. Вечер. Тишина. Я приехал неофициально, просто — посидеть, выпить, поговорить. Герман предложил рябиновку, я согласился. Час спустя он встал, сказал, что нужно взять документы из спальни, и исчез.

Я ждал. Пять минут, десять. Потом услышал странные звуки — скрип, шорох, и тихую, незнакомую мелодию.

Я подошёл к двери. Приоткрыл её. И замер.

На стуле, прямо перед зеркалом, сидела леди Розуи. Совершенно голая. Её рыжие волосы разметались по плечам, глаза были закрыты, и она извивалась, выгибалась, как кошка в припадке, под музыку из старого радиоприёмника.

Я смотрел на неё секунду, две, три. Потом обернулся. Герман стоял рядом, его лицо было непроницаемым, но в глазах — чёрт, я видел, как он сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Что это? — прошептал я.

— Я не знаю, — ответил он. — Она пришла раньше, сказала, что хочет сделать мне сюрприз. Я не ожидал этого.

— Она выглядит… как будто у неё приступ.

— Или она пытается затащить тебя в постель.

— А ты?

— Я предпочёл бы посмотреть на неё как на спектакль.

Мы переглянулись. И заржали.

Громко, не сдерживаясь. Леди Розуи услышала, открыла глаза, увидела нас обоих — и её лицо стало пунцовым. Она вскочила, прикрываясь руками, пытаясь заговорить, но слова не складывались.

— Леди, — сказал Герман, изо всех сил сохраняя серьёзность, — вы определитесь: вы ко мне? Тогда добро пожаловать, я приглашу вашего батюшку. Или вы к Его Сиятельству? Так вы дверью ошиблись, примерно на пару лиг.

Она взвизгнула, схватила плащ и выбежала. Мы стояли в дверях, глядя ей вслед, и всё ещё смеялись.

-

— Помню, как она выбегала, — сказал Герман, откидываясь на спинку кресла. — Босиком, с плащом на плечах, и с криком: «Я всё расскажу отцу!»

— Рассказала? — спросил я.

— Нет. Её мать прибежала через час. С вопросами. Я сказал им, что мы не видели её. Что она, наверное, пошла к другому.

— Ты сказал им, что она пошла к другому? — я поднял бровь. — Ты подставил бедную девушку.

— Я спас её репутацию, — ответил Герман, улыбаясь. — И свою заодно.

Я покачал головой. Он был безнадёжен. Но именно поэтому я любил его.

-

Тишина вернулась. Я смотрел на огонь в камине, и мысли мои уходили всё дальше — туда, где ждали Стифы, где ждала смерть, где ждал ответ.

— Рид, — сказал Герман, и его голос стал серьёзным. — Ты знаешь, что это может быть ловушкой?

— Знаю.

— Ты знаешь, что мы можем не вернуться?

— Знаю.

— И ты всё равно идёшь.

— Да.

Он помолчал. Потом медленно встал, подошёл к окну, и посмотрел на серое, утреннее небо.

— Тогда я иду с тобой, — сказал он. — Не потому, что я герой. Потому что ты — мой брат. И я не брошу тебя. Никогда.

Я не ответил. Потому что не мог. Слова застревали где-то в горле. Я просто встал, подошёл к нему, и положил руку на его плечо.

Он не обернулся. Но я знал — он чувствует.

-

Мы вышли на крыльцо. Ветер снова поднялся, холодный, колючий. Листья кружились в воздухе, как мотыльки перед смертью. Я поднял воротник плаща.

— Завтра, — сказал я.

— Завтра, — ответил он.

Я пошёл к экипажу, чувствуя его взгляд на спине. Тёплый, родной. И знал — это не прощание. Это — начало.

— Ладно, — Ридеон перешел к серьезному, пристроившись в кресле и вытянув длинные ноги. — Теперь о важном. Ты с дедом давно связывался? — Пару оборотов назад, — Герман мальчишески плюхнулся в кресло напротив. — Налить? — Он потянулся к кувшину морса. Ридеон покачал головой. — Да понимаешь, случилось. Уничтожены три рода Крылатых. Подчистую. Ни детей, ни стариков не пощадили. Людей на их землях вырезали всех до младенца. И это не первый звоночек. Раньше были нападения на дорогах, мне о них не докладывали, списывали на разбойников. Оборот назад я забрал дело. Ладис нашел закономерности.

Герман медленно поднялся. Вся легкость исчезла, лицо стало каменным. — Подожди, брат. Сейчас переоденусь. Мне срочно нужно связаться с дедом. — Он направился в гардеробную. Дед Лиис, глава Красных Крылатых со дня гибели отца Германа, был единственным в роду, кто знал, что Герман (бывший Натос) жив. После несчастного случая на мосту, смены имени и сложнейшей лечебной магии, Герман, еще ребенком, стал побратимом Ридеону и перешел в клан Ледяных Волков — беспрецедентный случай.