— Мы не выйдем.

— Тогда мы будем ждать.

Я опустилась на пол. Прижала колени к груди. И ждала. Мы ждали вместе — я, Женька и Алинер, который всё ещё не пришёл в себя.

Снаружи — снег, тишина и ледяной взгляд.

Он ушёл.

Я ждала, пока его фигура растворится в снежной пелене, пока последний след его сапог не исчез под новыми хлопьями. И только тогда позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких с хрипом, с болью, с чем-то, что было похоже на рыдание, но не стало им.

Я отползла от входа, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как холодный камень впивается в лопатки. Пол подо мной был влажным — я не знала, от воды или от слёз. Наверное, от всего сразу.

Алинер дышал. Я слышала его дыхание — неровное, слабое, но живое. Он лежал там, в глубине пещеры, укрытый моей курткой, и я знала: он ещё не умер. Но это знание не приносило облегчения. Только новую тяжесть.

— Что мы будем делать? — спросила я. Вслух. Шёпотом.

— Сначала — ты, — ответила Женька. — Ты должна поесть, выпить воды и поспать. Хотя бы час.

— Я не могу спать. Я вижу их, когда закрываю глаза.

— Ты увидишь их, даже если не будешь спать. Лучше дать телу отдых. Мы не сможем выжить, если ты упадёшь.

Я не ответила. Я просто сидела, глядя на мерцающий мекриш, на призрачный свет, льющийся откуда-то сверху. Пальцы мои сжимали край рубахи — той самой, что я сняла, чтобы перевязать Алинера. Она была мокрой от крови и пота. Я смотрела на неё и не узнавала свои руки. Они были бледными, тонкими, с красными, ободранными костяшками. Чужие руки.

— Они твои, — сказала Женька мягко. — Просто ты их не видела такими.

— Я не хочу их видеть вообще.

— Знаю. Но они тебе ещё пригодятся.

Я засмеялась — коротко, нервно, почти истерично. Пригодятся. Для чего? Чтобы хоронить мёртвых? Чтобы тащить умирающих?

— Чтобы жить, — ответила она, и голос её стал твёрже. — Чтобы жить, Оджени.

Имя прозвучало странно. Я привыкла, что она называет меня «ты». А теперь — Оджени. Как будто она признала, что я — не просто собеседница. Я — часть неё.

Я кивнула. Не знаю, зачем. Может быть, чтобы она поняла.

-

Я заставила себя поесть. Сухое мясо — жёсткое, почти безвкусное, но оно давало тепло. Я пила воду из котелка, маленькими глотками, чувствуя, как она разливается внутри, оживляет замёрзшее тело.

Потом я подошла к Алинеру. Села рядом, коснулась его лба — он был горячим, сухим. Лихорадка. Я намочила край ткани, приложила к его голове. Он застонал, но не проснулся.

— Как он? — спросила Женька.

— Плохо. Но жив.

— Мы можем сделать что-то ещё?

— Не знаю.

Я села на пол, прислонилась спиной к стене. Усталость наваливалась — тяжелая, как камень. Я хотела закрыть глаза, но боялась. Боялась, что увижу их снова. Тела. Снег. Кровь.

Я не заметила, как уснула.

-

Сны пришли не сразу. Сначала — тишина. Пустота. Я плыла в ней, не чувствуя ни холода, ни тепла, ни страха. Просто — была.

А потом — свет.

Маленькая, тёплая искра, возникшая из ниоткуда. Она парила передо мной, мерцала, пульсировала, как живая. Я протянула к ней руку — и она коснулась моих пальцев.

И мир взорвался образами.

-

Я бегу по снегу. Мне пять лет, я смеюсь, я запыхалась. Мама стоит у порога, у неё в руках большая сумка. Она машет мне, кричит: «Женя, иди сюда, я принесла бананы!» Я не знаю, что такое бананы, но я бегу к ней, потому что она улыбается. Она редко улыбается.

Потом — я плачу. Мне семь, я в садике, я не хочу оставаться. Воспитательница сажает меня рисовать, даёт мне карандаши — красный, жёлтый, зелёный. Я рисую дракона. Он летит над городом, его крылья огненные. Я хочу быть драконом. Он не плачет.

Потом — я в школе. Первый класс. Учительница Надежда Дмитриевна берёт мою тетрадь двумя пальцами, как дохлую мышь. «Этот ребёнок не здоров, — говорит она. — Пишет левой рукой». Меня переучивают. Я ненавижу писать. Я ненавижу её. Я ненавижу себя.

Потом — мама в больнице. Я не знаю, сколько мне лет. Пятнадцать? Шестнадцать? Её живот перевязан бинтами, из-под них торчат трубки. Она улыбается мне, когда я вхожу. «Я так рада тебя видеть». Я не плачу. Я держусь. Я сильная.

Потом — я взрослая. Мне тридцать. Я сижу у мамы на кухне, она варит суп, и я говорю: «Мама, давай я заберу тебя в Москву». Она качает головой: «Нет, Жень, что я там одна делать буду?» Я не настаиваю. Я боюсь спорить.

Потом — я держу её за руку. Она холодная. Ей семьдесят пять. Врачи говорят: «Всё, что могли, мы сделали». Я сижу рядом и молчу. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как прощаться.

Искра гаснет. Но я чувствую её тепло — внутри, под рёбрами, там, где бьётся сердце.

— Это была твоя жизнь, — говорю я Женьке.

— Да. Моя.

— Ты потеряла её.

— Потеряла.

— Как я потеряла свою.

Пауза. Долгая. Тихая.

— Мы обе потеряли, — говорит она. — Но у нас есть шанс найти новую.

Я открываю глаза.

-

Я сижу на полу. Пещера та же — холодный камень, голубоватый сумрак. Алинер рядом — он дышит ровнее, глубже. Мекриш мерцает. Снаружи — тишина.

Но внутри меня — тепло. Искра, оставленная воспоминаниями, всё ещё горит. Она не большая, не яркая, но она — есть.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Память, — отвечает Женька. — Наша. Я показала тебе свою. Ты показала мне свою. Теперь мы знаем друг друга.

— Я видела твою маму. Твою боль.

— А я видела твою. Твоих родителей, твоего брата, твою пещеру.

Я смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат, но теперь в них есть сила. Не физическая — другая. Понимание.

— Мы — одна, — говорю я. — Теперь окончательно.

— Да.

Я встаю. Подхожу к Алинеру. Кладу руку на его лоб — он всё ещё горячий, но уже не так сильно. Я намачиваю ткань, прикладываю снова.

— Что мы будем делать дальше? — спрашивает Женька.

— Ждать, — отвечаю я. — Когда он очнётся. Когда я соберусь с силами. Когда мы поймём, куда идти.

— А если мы не поймём?

— Тогда будем идти туда, куда ведёт этот путь.

-

Проходит час. Или два. Я не знаю.

Алинер приходит в себя медленно — сначала открывает глаза, мутные, непонимающие. Потом фокусирует взгляд на мне. Его губы шевелятся, но звука нет.

Я откинул очередное донесение. Бумага упала на стол, бесшумно, как снег. В кабинете было темно — только свет от настольной лампы, мерцающий, неверный, выхватывал из тьмы мои руки. Пальцы дрожали. Я сжал их в кулак, заставляя замереть.

Три рода. Три рода крылатых уничтожены за одну луну. Полностью. Без свидетелей. Без следов.

Стифы. Те, кто когда-то дал мне жизнь. Те, кто вытащил меня из-под крыльца, когда я был щенком, дрожащим от холода и страха. Те, кто научил меня не бояться темноты.

Теперь они мертвы. Все.

Я смотрел на отчёт, но не видел букв. Видел только лица — размытые, старые, почти забытые. Салитар. Мой спаситель. Я не видел его семнадцать лет. И теперь, возможно, никогда не увижу.

— Ты должен был быть там.

Голос внутри — мой собственный. Холодный, безжалостный. Тот самый, что шептал мне по ночам, когда я не мог уснуть, когда я проклинал себя за то, что выжил, когда они погибли.

— Я знаю.

Я встал. Подошёл к окну. За стеклом — осенний дождь, серый, бесконечный. Капли стекали по стеклу, как слёзы, которые я не мог позволить себе пролить. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное, тяжёлое — то самое, что я держал под контролем все эти годы.

Гнев.

Не справедливый гнев, не праведный. Простой, животный, дикий — ярость на то, что мир продолжает существовать, а они — нет. Ярость на себя за то, что я не смог защитить тех, кто был мне дорог.

— Письмо от Германа.

Секретарь — старый квард с седой бородой — положил конверт на край стола. Я не обернулся. Я смотрел на дождь.