— Оставь.

— Ваша светлость…

— Я сказал — оставь.

Дверь закрылась. Я остался один.

Я знал, что должно быть в этом письме. Герман писал о том же, о чём говорили все — о тревоге, о слухах, о том, что в горах появляются странные существа. О том, что мир меняется. О том, что мы должны быть готовы.

Я был готов. Я всегда был готов.

Но к этому — нет.

-

Я взял письмо. Распечатал. Пальцы дрожали — я снова заставил их замереть.

«Ридеон, брат. Ты слышал о Стифах? Я знаю, что ты слышал. Я знаю, что это тебя задело. Не делай глупостей. Не уходи один. Если нужно — мы пойдём вместе. Ты только скажи».

Я усмехнулся. Герман. Всегда — Герман. Единственный, кто знал меня настоящего. Единственный, кто видел меня не Лордом Демонов, а просто — Ридом. Щенком, которого вытащили из-под крыльца и подарили новую жизнь.

Я помнил тот день. Ярко, как будто это было вчера.

Мне было четыре года. Я не знал тогда, что я — волк. Я знал только, что мир — злой, холодный и голодный. Что люди, которые называли себя «нормальными», боялись меня, ненавидели меня, гнали меня, как бездомную собаку.

Они нашли меня в тот вечер. Пьяные мужики из деревни, вооружённые вилами и факелами. Они загнали меня под крыльцо старого дома. Я слышал их голоса — пьяные, громкие, злые.

— «Нелюдь!»— «Проклятый оборотень!»— «Вытащи его — и сожги!»

Я дрожал. Я был маленьким, слабым, испуганным. Я не мог превратиться — я не знал как. Я только сжимался в комок, прижимался к холодной земле и молил, чтобы они ушли.

А потом — голос.

Тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Но в нём было столько силы, что мужики замерли.

— «Я хочу знать, что здесь происходит».

Я поднял голову. Он стоял на пороге — высокий, худой, в длинном плаще. Его крылья были сложены за спиной — чёрные, широкие, как крылья ночной птицы. Он был не человеком. Он был стифом.

Мужики попятились. Один из них — вертлявый староста — залепетал что-то про исчадие Драха, про то, что они просто хотели защитить деревню. Стиф не ответил. Он просто посмотрел на них — и они ушли. Молча, быстро, как будто их сдуло ветром.

Потом он наклонился ко мне. Его голос стал мягче.

— «Давай вылазь. Пора уходить».

Я не знал, кому доверять. Но я знал, что он не хотел мне зла. Я выполз из-под крыльца, весь в грязи, сбитый, дрожащий. Он укрыл меня краем своего плаща.

— «Ладно, — сказал он. — Сначала — в город, к лекарю. Уж больно ты мал для смены ипостаси. А потом — решим, что с тобой делать».

Я не знал, что он имел в виду. Я просто шёл за ним, цепляясь за край его плаща, и чувствовал, что впервые в жизни — я в безопасности.

-

Салитар.

Я закрыл глаза. Чувствовал, как под веками снова встаёт его лицо — молодой, улыбчивый, с тёплыми глазами. Он был мне как отец. Он научил меня всему, что я знал — как быть сильным, как быть свободным, как не бояться своей сущности.

А потом он ушёл.

Я не знал, куда. Я искал его годы, но не нашёл. Я думал, он мёртв. Но теперь… теперь я знал наверняка.

Стифы погибли. Все. И он — с ними.

Я разорвал письмо. Рваными движениями, злыми, беспомощными. Клочки бумаги упали на пол, как снег.

— Ты должен что-то сделать.

Голос внутри — тот же. Холодный, настойчивый.

— Что?

— Поехать. Увидеть. Узнать.

Я знал, что он прав. Я не мог сидеть здесь, в этом кабинете, пока мир рушится. Я должен был поехать в Туманные Земли. Я должен был увидеть, что осталось от Стифов. Я должен был… нет, не отомстить. Найти правду.

Я встал. Подошёл к двери. Открыл.

— Марта? — мой голос был ровным, холодным, привычным.

Из кухни вышла женщина — невысокая, полная, с седыми волосами и добрыми глазами. Она посмотрела на меня с тревогой.

— Что случилось, Рид?

— Я уезжаю. Сегодня. В Туманные Земли.

Она помолчала. Потом медленно кивнула.

— Я знала, что ты уедешь. С тех пор, как пришла весть о Стифах, я знала. — Она подошла, коснулась моей руки. — Но ты не один, слышишь? Ты не один.

Я посмотрел на неё. На её руку, лежащую на моей. На её лицо — доброе, усталое, но любящее. Она была мне как мать. Единственная мать, которую я помнил.

— Я знаю, — сказал я тихо. — Спасибо.

Она кивнула, отпустила мою руку и ушла на кухню, где закипал чайник, где пахло хлебом и уютом. А я остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь.

Экипаж качнуло на ухабе. Я приоткрыл шторку, впуская в салон серый свет осеннего дня. Город остался позади — теперь тянулись пустые поля, редкие перелески, и на горизонте уже проступали очертания поместья Виатов.

Герман. Единственный, кто не боялся меня. Единственный, кто видел во мне не Лорда Демонов, не Хранителя Покоя Седды, а просто — Рида. Друга. Брата, которого я выбрал сам.

Экипаж остановился. Я вышел на гравийную дорожку, усыпанную жёлтыми листьями. Они шуршали под ногами, когда я шёл к дому. Серый, массивный особняк, сложенный из грубого камня, с узкими окнами и высокой крышей. Герман не любил роскошь. Он любил уют. Дом должен был быть домом, а не дворцом.

Мажордом — старый квард с седой бородой — встретил меня на пороге.

— Ваша светлость. Лорд Герман ждёт вас в кабинете.

— Не докладывай, — ответил я. — Это неофициальный визит.

Квард поклонился и отступил. Я вошёл.

-

Кабинет Германа выглядел так же, как и всегда — беспорядок, который он называл «творческим хаосом». Свитки, карты, книги — всё лежало не на своих местах. На столе — недопитый бокал, рядом — пустая бутылка. Рябиновка. Его любимая.

Сам Герман стоял у зеркала, пытаясь привести себя в порядок. Его рубашка была расстёгнута до середины груди, на шее темнели следы от чьих-то когтей — или ногтей. Плечи были покрыты красными царапинами. Волосы мокрые, растрёпанные, как после душа.

— Раннее утро, — сказал я, прислоняясь к дверному косяку, — а ты уже на ногах. И один. Что случилось, Гер? Спрятал своих прелестниц?

Он обернулся. На его губах — улыбка, но в глазах — усталость. Он не спал всю ночь. И не из-за девушек.

— Издеваешься, Ваша Светлость? — ответил он, поднимая бровь. — Знакомить тебя с красотками — себя обделять. Кто отбил у меня молодую рыжую козочку?

Я фыркнул.

— Вот только не надо мне рассказывать, что ты расстроился. Я видел, как ты смотрел на неё. Как на ужин.

Он засмеялся — громко, искренне, по-мальчишески. Его смех всё ещё был таким же, как в детстве — звонким, открытым, незащищённым. Я почти завидовал ему. Почти.

— Садись, — сказал он, кивая на кресло. — Я сейчас.

Он исчез в гардеробной, а я остался стоять у окна. Дождь начинался — мелкий, колючий. Капли стекали по стеклу, и я смотрел на них, думая о том, что сказать ему. О Стифах. О Салитаре. О том, что я уезжаю.

— Рид.

Герман вышел. Он уже переоделся — тёмная рубашка, камзол, без привычного барства. Он подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на дождь.

— Ты выглядишь так, будто нёс весь мир на плечах, — сказал он тихо. — Давай. Рассказывай.

Я повернулся к нему. Смотрю в глаза — единственные глаза, которые не отводят взгляд.

— Они мертвы, Гер. Все. Стифы. Весь род.

Он не удивился. Я знал, что он знал. Но теперь я сказал это вслух. И стало легче. Только чуть-чуть.

— Я знаю, — сказал он. — Я получил письмо ещё вчера. Я хотел написать тебе, но не знал, как. Что сказать.

— Скажи, что ты поедешь со мной.

Он повернулся ко мне. В его глазах — не вопрос, не сомнение. Только — тихое согласие.

— Куда?

— В Туманные Земли. Я должен увидеть. Понять. Найти того, кто это сделал.

Он кивнул.

— Я с тобой. Но сначала — завтрак. Фангус прибьёт нас обоих, если мы уйдём голодными.

Я улыбнулся — впервые за долгое время. По-настоящему.

— Он всё ещё угрожает жареной жабой?

— Каждое утро.

Мы спустились в малую столовую. За окном — серая осень, дождь, ветер. Внутри — камин, тепло, и тихое шипение саламандры, прильнувшей к раскалённым углям. Фангус уже ждал нас у стола, неся поднос с яйцами, хлебом и сыром. Его лицо, как всегда, было невозмутимым.