Холод.

Это первая мысль, которая пробивается сквозь туман. Не чувство — удар. Безжалостный, точный. Он вползает в каждую клетку, в кости, в зубы, в самую глубину, где прячется тепло. Я не открываю глаз — не могу, веки склеились, будто их заморозили. Но я уже знаю: я здесь. И здесь — неправильно.

Где «здесь»?

Вопрос повисает в пустоте. Я пытаюсь ухватиться за образы, которые мелькают в сознании — крики, лица, чья-то рука, тянущаяся ко мне. Но они рассыпаются, как пепел. Всё, что остаётся — холод. И странная, тягучая пустота внутри. Как будто что-то вырвали. Что-то самое важное.

— Очнись.

Голос. Чужой. Но звучит в моей собственной голове.

Я вздрагиваю — насколько позволяет окоченевшее тело.

— Кто здесь?

— Ты, дурочка. Я — это ты. Или ты — это я. Не знаю, как это работает. Но мы застряли в одной голове. И, кажется, это не сон.

Я заставляю себя открыть глаза. Веки поддаются с трудом, с хрустом, как ломающийся лёд. Вокруг — сумрак. Голубоватый, призрачный, льющийся откуда-то сверху, со стен, покрытых странным мхом. Камень. Я в пещере.

— Пещера? Серьёзно? Я никогда не была в пещерах. Ненавижу темноту.

Голос внутри звучит резче, раздражённее. Женский. Взрослый. Я чувствую, что она — та, другая — тоже напугана. Но она прячет страх за злостью.

Я пытаюсь сесть. Не получается. Тело не слушается — руки дрожат, пальцы онемели, как чужеродные придатки. Подо мной — холодный, шершавый камень. Я лежу на боку, поджав ноги, как эмбрион. Как будто меня сюда выбросили.

— Одежда. Сначала — одежда. Иначе умрёшь.

Она права. Я знаю — она права. Но слово «умрёшь» звучит странно. Как будто речь не обо мне. Как будто я уже умерла и просто забыла.

Я поворачиваю голову. Шея хрустит — позвонки, лёд, что-то ещё. В углу, в сгустке тени, лежит рюкзак. Грубый, кожаный, пропитанный запахом дыма. Я подползаю к нему — каждый сантиметр даётся с трудом, ногти скребут по камню, обдираются, но боли нет. Только онемение.

Рюкзак не мой. Я знаю это. Но пальцы расстёгивают застёжки с какой-то странной, инстинктивной уверенностью. Внутри — ткань. Мех. Тёплая, грубая одежда. Не моя. Но знакомая.

Я натягиваю на себя штаны — мехом внутрь, они царапают кожу. Куртку — тяжёлую, пахнущую зверем. Шапку, унты, варежки. Каждое движение — усилие, как будто я учусь заново владеть телом.

— Хорошо. Ты жива. Ты одета. Теперь — еда. Ты умрёшь от холода, если не подкрепишься.

Я заглядываю в рюкзак снова. Там — ломоть вяленого мяса, завернутый в расшитую ткань. Яйцо — размером с кулак, с крапчатой скорлупой, как у гигантского перепела. Котелок, кружка, ложка. Странно знакомые. Как будто я видела их в музее. Или у деда.

— Дед… — Я произношу слово вслух. Голос хриплый, чужой. — Мой дед показывал такие вещи…

— Какой дед? У тебя нет деда. У меня есть — но я его почти не помню. Мы здесь не для этого.

Я закусываю губу, чтобы не заплакать. Слёзы не приходят — глаза сухие, колючие. Я откусываю мясо — оно жёсткое, солёное, почти безвкусное. Но тепло начинает разливаться внутри, медленно, лениво.

— Кто ты? — спрашиваю я мысленно.

— Женька. Евгения. Тридцать семь лет, Москва. И я понятия не имею, почему я здесь, в твоей башке, в этой… пещере.

— Я — Оджени, — отвечаю я. И слово падает тяжело, как камень. — Мне семнадцать… кажется. Я дочь Алисии. Сестра Адиана. И я — стиф. У нас… были крылья. Должны были быть.

Внутри — вспышка. Образ: женщина с тёплыми глазами, стоящая на пороге, зовёт: «Оджени, детка, иди домой…» И парень — светловолосый, смеющийся, с ножом на поясе. Адиан. Брат.

— Они… — Я запинаюсь. — Они были здесь. Но их нет.

— Потому что ты одна. Только ты.

Я смотрю на выход из пещеры — туда, где проход перекрыт лёгкой, мерцающей дымкой. Мекриш. Слово само всплывает в памяти — чуждое и одновременно родное.

— Маскировочная сеть, — объясняю я себе, ей, обеим. — Она скрывает вход. Защищает.

— От кого?

Я не отвечаю. Потому что я не знаю.

Я встаю — медленно, опираясь на стену. Ноги дрожат. Я делаю шаг к выходу. Ещё один. Мекриш колышется от моего дыхания, пропускает меня без сопротивления — как будто я здесь своя.

И я вижу.

Небо. Кроваво-оранжевое, ядовито-фиолетовое, пронзительно-розовое. Закат. Нереальный, больной. И снег — крупные, тяжёлые хлопья, падающие медленно, как будто время застыло.

И тела. Пять метров от входа. Много тел.

Мама. Адиан. Алинер. И другие — я вижу лица, но не могу вспомнить имён.

Они лежат на снегу, их чёрные, кожистые крылья переломаны, вывернуты. Снег засыпает их медленно, укрывает, как саван.

— Нет…

Я падаю на колени. Снег хрустит, проваливается под тяжестью. Слёзы — наконец-то — вырываются, обжигают лицо, застывают на ресницах ледяными иглами.

Я хватаю маму за руку — она твёрдая, как камень. Холодная. Мёртвая.

— Мама… Не надо. Мама, проснись…

Она не отвечает.

Я смотрю на брата. Его глаза открыты — пустые, остекленевшие, уставившиеся в это больное небо. В сжатой руке — нож. До рукояти в крови.

— Адиан…

И внутри — тишина. Женька молчит. Потому что даже ей нечего сказать.

— Они мертвы, — шепчет она наконец. — Мы не можем их спасти. Мы можем только выжить.

Я понимаю — она права. Но я не могу дышать. Воздух застревает в горле, превращается в лёд.

И тогда — звук.

Слабый. Хриплый. Рядом.

Я поворачиваю голову. Алинер. Наставник. Он лежит в трёх шагах — лицо в снегу, но губы ещё шевелятся. Он дышит. Едва-едва, почти неощутимо. Но дышит.

— Мастер!

Я бросаюсь к нему, забыв про мёртвых. Тяну за капюшон, волоку к пещере. Тело его тяжёлое, безвольное — я спотыкаюсь, падаю, встаю снова. Снег забивается в унты, но я не чувствую холода.

Внутри — Женька что-то говорит. Про первую помощь. Про шок, про согревание. Я слышу, но не понимаю. Мои руки делают всё сами — сдирают с него мокрую куртку, укрывают своей, пытаются нащупать пульс.

Я волоку его внутрь. Алинера. Наставника. Единственного, кто ещё дышит.

Каждый шаг — пытка. Тело его тяжёлое, безвольное, ноги волочатся по камню, оставляя тёмные, влажные следы. Я не смотрю на них. Если я посмотрю — я упаду. И не встану.

Пещера встречает нас холодом. Тем же самым, что был внутри меня, когда я открыла глаза. Только теперь холод стал плотнее, осязаемее — он обволакивает, забирается под одежду, высасывает последнее тепло из пальцев, из ног, из самого сердца.

Я опускаю Алинера на каменный пол. Аккуратно — настолько, насколько позволяют дрожащие руки. Голова его падает набок, губы шевелятся, но звуков нет. Только сиплое, прерывистое дыхание. Как у загнанного зверя.

— Он умирает.

Голос Женьки внутри — резкий, как удар.

— Я знаю.

— Ты знаешь? И что ты делаешь? Сидишь и смотришь?

Я закусываю губу. Она права. Она всегда права, эта чужая женщина в моей голове. Но я не могу двигаться. Мои руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль — тупая, далёкая — единственное, что держит меня здесь.

— Я не знаю, что делать, — шепчу я вслух. — Я не целитель. Я не воин. Я просто… я просто его ученица.

— Ты — человек. Или почти человек. Ты можешь остановить кровь. Можешь согреть его. Можешь сделать хоть что-то, кроме того, чтобы сидеть и дрожать.

Я поднимаю голову. Смотрю на Алинера. На его лицо, серое, как пепел. На кровь, проступающую сквозь разорванную ткань на боку — тёмную, густую. На руки, сведённые судорогой.

— Что делать?

Я спрашиваю у неё. У себя. У обеих.

— Сначала — кровь. Останови её. Потом — тепло. Потом — вода.

Она говорит чётко, как по инструкции. Я не знаю, откуда у неё эти знания — может быть, из той жизни, которую она помнит, а я нет. Но я слушаюсь.