— Что это? — удивляется Женька.

Я подхожу ближе. Пламя не обжигает — оно согревает. Искры от него разлетаются в стороны, падают на камень, тают, оставляя тёмные точки. Я протягиваю руку, касаюсь одной из них — и она проникает под кожу, оставляя в груди маленький, тёплый комочек.

— Зажги пламя в душе, — шепчет голос. Я не знаю, чей. Может, Руим. Может, моей собственной души.

Искры продолжают падать. Каждая — как воспоминание. Каждая — как удар.

—

Искра. Я бегу по снегу, смеюсь, и мама догоняет меня, обнимает, прижимает к себе. У неё в руках — пакет с бананами. Я вижу их первый раз в жизни. Она улыбается, глаза у неё уставшие, но счастливые.

—

Искра. Садик. Я плачу, у меня в руках портфель, который я не хочу брать. Воспитательница сажает меня рисовать, даёт яркие карандаши. Я рисую драконов, войны, принцесс — всё, что не могло случиться со мной в реальности.

—

Искра. Первый класс. Учительница Надежда Дмитриевна поднимает мою тетрадь двумя пальцами, как дохлую мышь, и говорит: «Этот ребёнок не здоров. Пишет левой рукой». Меня переучивают. Я ненавижу её. И себя.

—

Искра. Мама в больнице. Я прихожу к ней, вижу шрамы, трубки, бинты. Я не плачу. Я молчу. Я боюсь, что она умрёт.

—

Искра. Я взрослая. Мама говорит: «Жень, я не поеду в Москву. Что я там одна буду делать?»

—

Искра. Мама умирает. Я держу её за руку. Она холодная. Как Адиан сегодня.

—

Я открываю глаза. Слёзы текут по щекам — не замёрзшие, не ледяные. Тёплые. Я не вытираю их. Я просто сижу и смотрю на костёр в каменных ладонях. Он всё ещё горит.

— Что это было? — спрашивает Женька, и голос её дрожит.

— Моя жизнь, — отвечаю я. — Твоя жизнь. Наши жизни.

— Я вспомнила. Всё вспомнила. Маму. Папу. Шрамы. Учительницу. Всё.

— Я тоже.

Мы молчим. Долго. Только костёр потрескивает и бросает тени на стены.

— Мы не два разных человека, — говорит Женька наконец. — Мы — одна. Одна жизнь. Две дороги, которые сошлись.

— Да, — я киваю. — Мы — одна.

—

Я слышу шорох за спиной. Поворачиваюсь — Алинер открыл глаза. Он смотрит на меня — мутно, непонимающе. Но он видит меня.

— …Оджени?

— Я здесь, мастер. Я здесь.

Я не хотела смотреть. Но я смотрела.

Пелену мекриша я натянула на себя, как вторую кожу, — она мерцала, дрожала, пропуская свет снаружи, но скрывая меня изнутри. Я стояла у выхода, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела сквозь дымку. За нею — снег, закат, тела. И люди.

Они появились, когда я уже начала думать, что мы здесь одни навсегда. Сначала я услышала их — хруст снега под сапогами, тяжёлые шаги, звук, похожий на то, как волокут что-то тяжёлое по замёрзшей земле. Потом увидела.

Их было много. Человек двадцать, не меньше. Солдаты — я узнала их по форме, по оружию, по тому, как они двигались: уверенно, безжалостно, как будто имели право находиться здесь. Они сгружали с подвод тела. Крылатые и бескрылые, взрослые и дети — их было так много, что снег вокруг них стал тёмным, пропитанным кровью.

Я не могла дышать. Воздух застревал в горле, превращался в лёд, царапал изнутри.

— Спокойно. Дыши.

Голос Женьки — тихий, но твёрдый. Она напоминала мне, что я всё ещё здесь, что я не умерла вместе с ними.

— Я не могу… — прошептала я. — Я вижу их. Они… хоронят мою семью.

— Тихо. Смотри. Запоминай.

Я заставила себя поднять голову. Среди солдат стояли двое, выделяющиеся из общей массы. Один — русоволосый, лет тридцати, с резкой морщиной между бровей. Он смотрел на тела, и в его взгляде было что-то тяжёлое, болезненное. Не радость — скорее, горечь.

— Ваша светлость.

Перед ним остановился военный. Я видела, как тот поклонился, как заговорил быстро, почтительно.

— Сделаем всё по чести. Похороним. Правда, могила одна, братская. У крылатых принято на костре провожать. Но куда ж столько дерева в горах набрать? Дай Светоносный, не обидятся души, уйдут покойно…

Русоволосый слушал, не перебивая. Потом кивнул.

— Спасибо, Роб. Иди командуй.

Солдат ушёл. Русоволосый остался стоять, глядя на тела. Он не плакал, не кричал. Он просто смотрел. И я вдруг поняла: он знал их. Он не был врагом.

— Кто он? — спросила я у себя, у Оджени, у той части, что жила здесь до меня.

— Лорд. Возможно, из Совета. Они иногда приезжали к нам, когда случались споры.

— И что, споры всегда заканчиваются братской могилой?

Я не ответила. Потому что я не знала.

Но второй — тот, кто стоял рядом с лордом — заставил меня забыть о первом.

Я заметила его только когда он сдвинулся с места. До этого он стоял неподвижно, как каменное изваяние, сливаясь с тенью. Высокий, тонкокостный, с правильными чертами лица. Слишком правильными — как будто их вырезали из мрамора. Но когда он повернул голову, и я увидела его глаза…

Я перестала дышать.

Они были синими. Но не как небо, не как вода, не как лёд — как ничто. Глубокие, пустые, бездонные, в которых не было ни тепла, ни света, ни надежды. Только холод. Такой сильный, что я почувствовала его через мекриш — он проникал сквозь магическую пелену, проходил сквозь мою кожу, сквозь мои кости, добирался до самого сердца.

— Он видит нас, — прошептала я, и голос мой дрогнул.

— Не может быть. Мекриш нас скрывает.

— Он видит. Я знаю. Я чувствую.

Его взгляд скользнул по телу, по снегу, по солдатам — и остановился. Прямо на мне. Я видела это. Он смотрел прямо в мои глаза, сквозь мерцающую дымку, как будто её не существовало. Без гнева, без удивления, без интереса. Просто — смотрел. Как смотрят на вещь, о которой ещё не решили, что с ней делать.

— Отойди. Медленно.

Я не слушала. Я не могла отвести взгляд. Я смотрела в его глаза, и в них не было ничего. Абсолютная пустота. И в этой пустоте я видела отражение — себя. Своей потери. Своей боли. Всего того, что я пыталась забыть.

— Он знает, — прошептала я. — Он знает, что я здесь. Он знает, что я видела. Он знает…

— Отойди, — повторила Женька, и в голосе её прозвучала сталь. — Сейчас же.

Я отпрянула. Рванулась назад, упала на колени, прижимаясь к холодному камню, пытаясь вдохнуть, пытаясь убедить себя, что мне показалось. Но я знала — не показалось. Он видел меня. Впервые в жизни я была настолько уязвимой, что кто-то мог заглянуть внутрь.

— Кто он? — спросила я шёпотом.

— Не знаю, — ответила Женька. — Но он опасен. Мы должны уйти.

Я поднялась на ноги. Руки дрожали, колени подгибались. Я посмотрела на Алинера — он лежал неподвижно, но дышал. Я не могла тащить его через мекриш. Не сейчас.

— Не можем. Он слишком слаб.

— Тогда мы будем ждать.

Я села на пол, прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза. Но за веками всё ещё стоял его взгляд. Холодный, пустой, всевидящий.

—

Я не знаю, сколько прошло времени. Час? Два? Я слышала только отдалённые голоса, хруст снега, стук лопат о мёрзлую землю. И тихий плач — чей-то, далёкий, почти неразличимый.

— Они кого-то оплакивают, — сказала Женька.

— Всех, — ответила я. — Они оплакивают всех.

Когда я снова подошла к мекришу, солдаты уже ушли. Только один человек остался — тот, с ледяными глазами. Он стоял у свежей могилы и смотрел на снег. Потом медленно обернулся — не на меня, на пещеру, на гору, на небо. Словно искал что-то. Словно знал, что оно здесь.

— Он ждёт, — прошептала я. — Он знает, что я здесь. И он ждёт.

— Тогда мы не выйдем.

— Мы не можем оставаться вечно.

— Мы можем переждать.

Я смотрела на него. На его неподвижную фигуру, на его лицо, лишённое эмоций, на его глаза, в которых не было ни жизни, ни смерти. Я чувствовала, как он ждёт. Как его внимание — тяжёлое, холодное — давит на меня, как будто он уже держит меня за горло.

— Почему он не уходит? — спросила я.

— Потому что он хочет, чтобы мы вышли.