Кто именно из них говорит; тот ли это, что говорил прежде; какого он пола и имеет ли какую-либо власть над остальными—понять было трудно.

–Своё воображение,—ответил Пан.

–Почему ты решил, что оно в Карамакане?

–Я искал его по всей Европе, но тщетно. Я говорил с автором книги, его изгнавшей, но понял, что он ничего не знает. Мне известно, что враги воображения собирают силы, чтобы вторгнуться в пустыню Карамакан. Полагаю, они решили, что нечто, находящееся в этой пустыне, питает воображение и позволяет ему расцветать. Поэтому они намерены это уничтожить, где бы они его ни нашли и чем бы оно ни оказалось. Я хочу найти Лирино воображение и сберечь его от них, а затем с его помощью, с её помощью, с ней вместе я хочу защитить воображение, сразившись с его врагами.

Он боялся, что сказал слишком длинно, но вряд ли смог бы выразить это короче. Закончив, он замер, пытаясь смотреть прямо в эти ужасающие красные глаза. Ему не раз приходилось опускать взгляд; но он всегда поднимал его, чтобы встреться с ними вновь.

–Что такое это воображение?—спросил грифон с другим голосом. –Гуля, что ты об этом знаешь?

–Думаю, это способ видеть. Видеть так, как мы, а не черви.

–Это совпадает с твоим пониманием, Пантелеймон?—спросил первый грифон.

–Да. Мой человек, Лира Силвертонг, когда-то видела именно так. Видела всех и всё в золотом свете. Видела соответствия, аналогии, отголоски, сходства; видела, что любая вещь связана с миром сотнями связей, и я видел это вместе с ней. Мир вызывал у неё восторг и был полон смысла. Потом этот способ видеть у неё мало-помалу исчез, поэтому я отправился, чтобы найти его и вернуть.

–Где она сейчас?

–Не знаю. Надеюсь, что в безопасности. Знаю, что она жива, потому что иначе я был бы мёртв. Я—это она, а она—это я. Мы с ней одно существо, но между нами нет согласия, и мы очень несчастны.

–Как ты будешь добираться в Карамакан?

–Так же, как прежде. По земной поверхности.

–Твои враги движутся туда быстрее.

–Значит, мне не следует терять времени.

–Почему ты спас Гулю? Если бы ты оставил её огхаб-горгам, это бы тебя не опозорило.

–Прошу прощения, но я не знаю, как к вам обращаться.

–Говори: «Ваше превосходительство».

–Спасибо. Итак, ваше превосходительство, отвечая на ваш вопрос, я вынужден с вами не согласиться. Оставить Гулю на милость этой твари было бы для меня огромным позором.

–Но ведь ты не знал, кто она.

–Я стал бы спасать любое существо. Иначе я потеряю честь.

Его ответ заставил четверых грифонов зашептаться, подойдя друг к другу вплотную и склонив головы. Пана накрыло странное сочетание чувств: гордости за то, что он им это сказал, сознавая, что говорит искренне; тревогу из-за того, что он не имел никакого понятия, как эти величественные создания отреагируют на маленького деймона, говорящего по-английски; и любовь: любовь к Лире, любовь к Нур Худе, любовь к Гуле. Но ощущать это вместе было не сложно, а просто: всё это было одно.

Грифоны вновь повернулись к нему.

–Мы хотим узнать больше об этом воображении. Нам представляется, что это важная вещь, касающаяся каждого из существ в наших мирах. Ты должен отправиться с нами и объяснить всё, что сможешь, нашей королеве.

Этот голос, кажется, принадлежал тому из грифонов, кто раньше не говорил. Он звучал легче, музыкальнее и даже сочувственнее.

Пан собрался с духом и сказал:

–Но, Ваши Превосходительства, у меня есть цель, и я не должен от неё отклоняться. Для меня было бы большой честью говорить с вашей королевой, но, если это означает потерять хотя бы день пути, я должен со всем почтением сказать «нет».

В этот раз ему ответила Гуля. Она подпрыгнула, взвилась в воздух и стала летать вокруг него, яростно хлопая крыльями.

–Что ты несёшь? Как ты смеешь быть таким дерзким? Я этого не потерплю! Если ты приглашен к Её Небесному Величеству Королеве Шахрнаваз, у тебя нет прав отказываться! Ты должен сейчас же извиниться и умолять разрешить тебе взять свои слова обратно. Сделай это немедленно!

Она опустилась на траву перед ним, пылая такой искренней яростью, что та, казалось, разбрасывала вокруг невидимые искры. Подобные крошечным стрелам, они опаляли в полете воздух и жалили его, словно пчёлы.

В другое время это бы его позабавило, но он так устал… Ему хотелось проспать тысячу лет. Поэтому он поклонился маленькому грифону и её товарищам и сказал:

–Прошу прощения, Ваши Превосходительства. Я усвоил урок. Я с радостью навещу вашу королеву и отвечу на любые её вопросы. Хотел бы только узнать, насколько это далеко и как мне совершить это путешествие?

–Полезай мне на спину,—сказал грифон с сочувственным голосом; тот, что говорил последним.

Это была она; и она присела, чтобы дать ему такую возможность.

Пан нашёл её спину тёплой, широкой и мускулистой. Он улегся меж её крыльев, там, где вместо орлиных перьев росла львиная шерсть, ощутив мощный и стремительный выплеск силы в момент, когда она взмыла в звёздное небо. Изумлённый, воодушевлённый и абсолютно уверенный в своей безопасности, мгновение спустя он погрузился в самый глубокий в своей жизни сон.

* * *

В городе Кючуклю на юге Анатолии была гарнизонная тюрьма, а при тюрьме—небольшой лазарет, куда отправляли после пыток непокорных заключённых, чтобы они поразмыслили о своем упрямстве. Если же они оказывались к этому не склонны, то, в конце концов, лазарет был самым подходящим местом, чтобы умереть.

Спустя несколько недель после визита Себастьяна Мейкписа в Баттерси, фактически в ту самую ночь, когда Лира, более чем в ста милях к югу, выручала деймона Нур Худы, в лазарете Кучуклу лежал в полуобморочном состоянии молодой мужчина, обливаясь от боли потом. Его нашли без сознания в поезде, когда тот делал незапланированную остановку, и он явно был преступником: невинный человек, получивший огнестрельное ранение, не стал бы пытаться скрыть подобную рану—разве что из желания избежать внимания полиции.

Соответственно, Малкольма Полстеда доставили прямиком в тюремную больницу, и, будь у него хоть капля ответственности, он там бы и умер, не приходя в сознание. Он потерял достаточное для этого количество крови.

Однако он явно был крепким орешком, а не простым преступником, к тому же выглядел необычно для человека, промышляющего насилием. Начальник тюрьмы был новичком на своей должности и обладал достаточным запасом интеллекта, чтобы увлекаться археологией, и его заинтриговали найденные в кармане Малкольма документы, где перечислялись его научные достижения. Ого, собрат-археолог!

Он почистил щеточкой свои аккуратные офицерские усы и немедленно послал за санитаром.

–Тот парень, Петерс, которого подстрелили. Англичанин.

–А что с ним?.. господин полковник.

В сделанной им паузе явно чувствовалась наглость.

–Много крови он потерял?

–Ага. Долго с нами не пробудет.

–Я хочу, чтобы его осмотрел специалист. Возможно, ему требуется переливание. Где доктор Осман?

–Ушёл домой.

–Пошлите за ним сейчас же. А затем следуйте за мной в лазарет.

Спустя пять минут начальник стоял у единственной занятой койки в убогой палате на шесть человек. Его деймон-канарейка уселась на железное изголовье. Жёлтый свет, что давали тусклые запылённые лампы под потолком, был совсем слаб, но и его было достаточно, чтобы увидеть грязь на изголовье, пятна на постельном бельё и кровь заключённого, уже запёкшуюся на плитках пола. Лицо мужчины было смертельно бледным, его рыжевато-золотые волосы слиплись от пота. Деймон-кошка лежала у его головы на подушке, чуть дыша.

–Я нашёл доктора,—сказал санитар.

–О, отлично. Доктор, вы осматривали этого человека?

–Конечно.

Деймон доктора, лемур, смотрел довольно угрюмо. Доктор Осман был в раздражении; он собирался сегодня пойти с женой в оперу, и из-за этой задержки они могли опоздать.

–Его рану перевязали?