Малкольм, искусный в механике, знал бы, как с этим справиться. Что бы он сейчас сделал? Придерживая корпус прибора левой, больной рукой, она попробовала отвинтить стекло, как если бы откручивала крышку банки. Ей приходилось наблюдать, как часовщик на крытом рынке в Оксфорде отвинчивал часовые стекла: уверенно, но с осторожностью. Она попробовала, но безуспешно. Стекло либо накрепко прикипело за прошедшие века, либо вообще не откручивалось.

Тут её память снова пронзило, и именно мысль о Малкольме стала тому причиной. Когда он нашёл фальшивый жёлудь, в котором было письмо, он не мог его открыть, пока не начал крутить в обратную сторону: по часовой стрелке.

Она попробовала, и это сработало!

Стекло мягко стронулось, словно прибор был сделан вчера, и после трёх оборотов осталось в её руке. Шкала алетиометра, с нанесёнными на неё тридцатью шестью крошечными картинками, лежала под лунным светом ничем не защищённая. Три больших чёрных стрелки указывали на верблюда, ангела и закрытый сад; но сейчас были важны не эти символы: важна была серебристо-серая стрелка—тонкая плоская игла с бесконечно острыми гранями, дрожавшая сейчас там, где воздух Праги смешивался с воздухом Мадинат-Аль-Камара.

«Прости»,—прошептала она тяжелому золотому прибору, который был так красив; товарищу десяти с лишним лет её жизни; верному спутнику, безопасно проведшему её в другие миры и в мир мёртвых, а затем обратно домой.

И со всей осторожностью, которую только могли обеспечить её пронзённые болью кости и усталые мышцы, Лира потянула иглу на себя.

Она легко сошла с оси, и оказалась такой неприметной и невесомой—наверное, лишь чуть тяжелее волоса—что Лира пришла в ужас от мысли, что может ей уронить. Если такое произойдет, её уже никогда не найти. Она сжимала иглу между большим и указательным пальцами правой руки. Они были липкими от пота и страха, поэтому Лира осторожно положила её в раскрытую ладонь левой, а правую вытерла о ткань блузки. Впрочем, блузка тоже была влажной, так что взамен она потёрла пальцы о пыльный пол. Это помогло, и она снова взяла ими иглу.

–Отойди назад и не двигайся,—скомандовала она Джамалу шепотом.

Маленький деймон, наблюдавший за ней сквозь сетку, мгновенно исчез в тени у задней стенки клетки.

Лира подумала: «Сработает это или нет, ещё неизвестно. Но это всё, что у нас есть».

Сможет или нет сама Лира, зависело от того, не подведёт ли её левая кисть. Ей пришлось слегка на неё опереться—иначе до клетки было вообще не дотянуться—но это оказалось так больно…

Тогда она наклонилась над спящим, положила на клетку предплечье левой руки и, очень медленно перенеся на него свой вес, правой рукой потянулась к сетке.

Сжав изо всех сил иглу пальцами, она прижала её острую боковую грань к стальной сетке с краю. Проволока была толстой и прочной: чтобы оставить на ней хоть какой-то след, потребовались бы мощные кусачки и сильная рука; но она разошлась, как паутина.

Лире хотелось торжествовать. Но ведь она едва начала… По очереди, одну за одной, сохраняя концентрацию на всех аспектах своей задачи, она перерезала проволоки сетки, пока вся передняя стенка клетки не отвалилась.

«Постой!»,—отреагировала она шёпотом, заметив, что Джамал переместился в переднюю части клетки и, кажется, собирается выпрыгнуть. И тут спавший мужчина зашевелился. Видимо, он ощутил движение клетки под своей рукой, когда её передняя стенка отвалилась. Он застонал, поднял руку—коснувшись при этом Лириной—и тут же проснулся.

Он вскрикнул от неожиданности и схватил её за запястье. Его широко раскрытый единственный глаз сверкал.

«Джамал! Беги!»—крикнула Лира, и маленький деймон, перепрыгнув через них обоих, метнулся по лестнице вверх, словно искра по фитилю.

Мужчина пытался сесть, но не мог, поскольку Лира упала на него поперёк и теперь, превозмогая жуткую боль, старалась освободить запястье от его хватки. Не думая об этом специально, она ощутила, что пальцы её правой руки по-прежнему сжимают иглу, и с силой вонзила её мужчине в руку.

Он отшвырнул её, издав гневный вопль. Лиру накрыла тошнотворная вонь гангрены (если это была она), но её пальцы крепко держали иглу, вырванную ещё до того, как мужчина перевернулся на живот и с трудом встал на ноги. Увидев, что клетка пуста, он вскрикнул, пнул Лиру в рёбра, от чего сам пошатнулся и чуть не упал—но потом заметил золотой алетиометр, мерцавший в последнем лунном луче, схватил его и побежал вверх по ступеням так резво, что Лире было за ним не угнаться. Задыхаясь от удара в рёбра, она лежала в полуобмороке с туманной от боли и усталости головой—но её пальцы продолжали сжимать иглу.

Выпуклое стекло, вынутое Лирой из алетиометра, отбрасывало на неё крошечное изображение луны. Она подхватила рюкзак, стекло и стала карабкаться по ступенькам: с затуманенной головой, дрожа всеми частями тела, скользя ногами по нанесённому сверху песку, стараясь не зареветь от боли и страха—пока не выбралась на залитый лунным светом безмолвный форум.

Деймона Нур Худы уже и след простыл. Но тот человек—скиф, хорезмиец или кто он там—был ещё здесь; прижав алетиометр к груди, он ковылял прочь…

И тут, в полной тишине, безо всякого предупреждения, по форуму пронеслась огромная тень, погрузившая мужчину во тьму. Лира прижалась к стене, не веря своим глазам, а существо, отбрасывавшее тень, набросилось на него, схватило гигантскими когтями и, взметая огромными крыльями клубы пыли, унесло в небо. Всё это заняло не больше пары секунд.

Это был наполовину орёл, наполовину лев, громадный и свирепый; и пока его силуэт проплывал на фоне полной Луны, Лира видела, как человек бьётся в его когтях, издавая отдаляющиеся вопли. Алетиометр остался у него.

Но у Лиры были игла и стекло, хотя её пальцы едва их удерживали. С величайшей осторожностью она спрятала иглу в нагрудный карман, а стекло—в рюкзак.

* * *

Нур Худа сидела с Джамалом на руках, что-то скороговоркой ему шептала, подносила к губам, щекам, ушам, прижимала к груди, гладила и целовала.

Едва заметив Лиру, она вскочила с места. Её лицо сияло счастьем.

–Это Джамал! С ним всё в порядке!—объявила она.

Лире захотелось её обнять и впитать часть этой радости; и тогда Нур Худа, не выпуская деймона, сама обняла свободной рукой Лиру за шею и поцеловала, прижав при этом Лирину больную кисть к себе. Лира невольно вздрогнула, и Нур-Худа отпрянула в тревоге.

–Ты ранена? Что случилось?

–Я… я не знаю. Не могу вспомнить. Как ты теперь найдёшь дорогу домой?

–Джамал найдёт дорогу. Не беспокойся об этом! С Джамалом я всегда в безопасности. Мой дом там, где моя семья. Мы пойдём их искать, и так найдём дом. И вы с Паном тоже!

–Да…

–Когда ты его встретишь, вы пойдёте домой?

–Не знаю. Похоже, у меня нет дома. Может, начнём искать.

–Да! Отличная мысль! Ищите дом! Но главное—когда вы встретитесь, ты должна его целовать, целовать и целовать!

–Встречу ли я его?

–Непременно!

–А он… он найдёт то, что пошёл искать?

–Конечно. Он отлично умеет всё искать. Он найдёт это, и всё будет в порядке. А потом ты найдёшь дом и удачно выйдешь замуж! Спасибо тебе, Лира! Спасибо!

И Нур Худа, повернувшись, пустилась в долгий путь домой, а её маленький деймон, высоко подпрыгивая, скакал рядом. Даже после того, как они скрылись за залитой лунным светом колоннадой, Лира некоторое время слышала, как они болтают и смеются.

* * *

Когда Лира вернулась в их лагерь на окраине города, Абдель Ионидес, её проводник по этой пустыне, спал. Но, как ни тихо она ступала, он услышал её и поднялся.

–Мисс Сильвер! Вашего деймона там нет?

–Он был, но уже ушёл. Там звучали голоса—они говорили про что-то, что называется алкагест. Вы знаете что-нибудь про алкагест?

–Нет. Но всё же, кто про него говорил?

–Я их не видела. Просто голоса.