–Имена с адресами… аж до самого Хорезма.

–Это всё люди, способные разделяться.

–Откуда он у тебя?

Лира рассказала, как обнаружила его в рюкзаке убитого учёного, как выяснила, что это такое, и как нашла мага Агриппу в Праге и принцессу Кантакузино в Смирне.

–А там есть кто-то из Баку?—спросила Аста.

Лира полистала блокнот и нашла имя и адрес:

Гораций Грин: Баку, проспект Гусейна Джавида, вилла «Виктор Гюго», 23

–Английское имя,—сказала Лира.—Может, сходим к нему.

Она закрыла блокнот и продолжила:

–И всё же, странно. Казалось бы, мы всё равно должны чувствовать друг друга—в смысле, человек и его деймон,—даже если мы не рядом…

–Но ведь такая тесная связь возникает ещё и оттого, что мы смотрим друг другу в глаза, слышим, как звучит голос, ощущаем друг друга физически. Мы мыслим телом, мы понимаем телом, а не каким-то отвлечённым абстрактным умом. Умом я могу предположить, о чём думает и что чувствует Малкольм—и, вероятно, буду права, но знать это наверняка смогу, только если он будет рядом, и я увижу это в его глазах и услышу в голосе.

–Да… Но если, предположим, произойдёт что-то ужасное: несчастный случай, или же, я не знаю, что-то подобное, мы должны это ощутить. Когда Пан в Оксфорде увидел убийство, я, кажется, что-то почувствовала: шок или что-то вроде. Одновременно с ним.

–Да, и если это будет достаточно сильный шок…

–Мы оба умрём.

Обе они на время смолкли.

–Худшее, что может случиться,—сказала Лира,—это быть не с ними, когда…

Она не закончила, но этого и не требовалось: Аста и так её поняла.

В дверь купе постучали. Лира несколько раз моргнула, собралась с силами, села прямо и сказала:

–Войдите!

Это был Ионидес. Он быстро зашёл в купе, протиснулся на сидение напротив и тихо сказал:

–В автобусе агент Магистериума. Один как минимум, но может, и больше.

–Кто-то, кого вы знаете?

–Да.

–Он вас тоже узнал?

–Нет. Не думаю.

–Кто он такой? Где вы видели его раньше?

–В Бухаресте, два года назад. Тогда он называл себя Думитриу.

–Он вас знает? Сможет сейчас опознать?

Ионидес покачал головой.

–Не вижу причин. Мы с ним не общались.

–Как вы узнали, что он агент Магистериума?

–В Бухаресте я наблюдал, как он передаёт некие бумаги тому, кто точно представлял Магистериум. Позже я видел их двоих вместе с ещё одним человеком. Я смог это сделать, поскольку он проявил неосторожность.

–Может, вам теперь лучше не идти на своё место? Оставайтесь здесь.

–Нет, мисс Сильвер. Оттуда я смогу за ним наблюдать. Примерно через час будет десятиминутная остановка. Тогда нужно быть особенно начеку. У вас при себе ваша палка?

–Да, под рукой.

–Если придётся ею воспользоваться, бейте изо всех сил.

Прислушавшись предварительно у двери, он вышел и плотно её закрыл.

–Ну что же…—вздохнула Лира.

–Это немного странно,—сказала Аста.—Я думала, мы уже в местах, где у Магистериума нет власти. Взять хотя бы колокол «Ангелус»…

–Я не очень в курсе, о чём ты.

–Он был в числе запретов, введённых Кальвином, когда тот стал Папой—последним Папой. Контроль Магистериума всегда был настолько полным, что малейшие признаки вольнодумства искоренялись немедленно. А эти убийства на собрании производителей роз в Писидии… Хотя, ты же об этом не знаешь: мы до сих пор навёрстываем упущенное.

Аста рассказала Лире про собрание, проходившее в зале театра, про вторжение людей с гор и про то, как Малкольм убил их вожака.

–Он что—просто взял его и убил?

–Тот человек сперва сам убил ни в чём не повинного фермера. И они бы продолжили убивать. Это был наилучший выход из ситуации. Тот, что позволил всё сразу остановить. И, вообще-то, единственное, что ему оставалось.

–А Малкольм… Он убил много людей?

–Одного он убил, чтобы дать жить тебе.

–Да, знаю. Бонневиля.

Лира нащупала в рюкзаке палку Пекено и вспомнила слова Фардера Корама о том, что, если добрые люди хотят победить злых, им придётся заключить компромисс с совестью. Видимо, такой компромисс может включать и убийство. Думать об этом было тяжело.

Она собрала карточки Мириорамы в стопку и произвольно выбрала одну. Там была изображена молодая женщина, в раздумьях бредущая вдоль берега реки, где рыбачил мальчик.

Заметив, что Лира разглядывает карту, Аста спросила:

–Ну и что это значит?

–Полагаю, что… это я, а мальчик—Малкольм, и…

–Что он там ловит?

–Истину. Это река времени. А истина—как рыба: всегда ускользает.

–Ты всё это придумала.

–Это чистая правда,—сказала Лира.

ОС для МП

В спешке—плохие новости. Меня предали, но этого им не узнать. От меня пока всё. Соберись и лети куда нужно.

Годвин.

Малкольм закрыл глаза. Виски пульсировали, и он ощущал слабое, на грани восприятия, потрескивание в ушах и мерцание в глазах, обычно предвещавшие появление его сверкающего кольца, которое он в детстве называл «аврора мигрени». Похоже, атмосферное давление стремительно падало: возможно, из-за того, что они были высоко в горах.

–Идёт гроза,—сказал Пан.

Он запрыгнул на парапет, и ветер начал перебирать его шерсть своими невидимыми пальцами. Завернувшись от ледяного холода в плед, Малкольм присоединился к нему и стал наблюдать, как над высоким горизонтом вспучиваются и темнеют облака, сами похожие на горы, а прорывающиеся иногда сквозь них солнечные лучи высвечивают, подобно театральным прожекторам, на несколько секунд ту или иную вершину, отчего те вспыхивали и гасли, словно сигнальные огни.

Внезапно в их жилище, похожее на орлиное гнездо, ворвался порыв ветра такой силы, что Пана едва не выбросило наружу. Рука Малкольма тут же протянулась к нему и на мгновение схватила, чтобы вернуть обратно. Ни тот, ни другой это не прокомментировали.

Молния, разветвлённая на сотни струек и ручейков, хлестнула перед ними тёмный воздух; спустя три секунды загрохотал гром, заставив горы вокруг звенеть от эха и сотрясая саму земную твердь. Пану обычно грозы нравились; Малкольму тоже (если только он не плыл в это время в лодке), а огромная масса Дамаванда выглядела надёжным убежищем. Но тут вновь грянул гром—теперь уже одновременно с ослепительно блеснувшей молнией—и оба ощутили, как стены их маленькой комнаты гудят и трясутся.

–Что они делают?—воскликнул Пан. Ему пришлось закричать, чтобы быть услышанным: с шумом, подобным топоту по земле тысяч копыт, на гору обрушился ливень, сравнимый по мощи только с муссонным.

–Кто? Что?—вопросительно крикнул Малкольм, пытаясь понять, куда смотрит Пан.

–Грифоны! Они летят прямо в грозу!

–Где? А, вон; пять или шесть—неужто они могут летать в такую…

Но они могли—сражаясь изо всех сил; рассекая дождь огромными крыльями; взмывая ввысь и внезапно проваливаясь, чтобы начать вновь пробиваться наверх—словно пловцы в бушующем море, борющиеся за жизнь каждым вздохом и каждым ударом сердца.

–Куда они собрались?—прокричал Пан.

Насколько привычным было видеть их в воздухе у горы—несущих дозор, посланных куда-то с вестями или же возвращающихся из внешнего мира—настолько же неожиданным стало наблюдать, как они рискуют жизнью в такую погоду. Риск, несомненно, было именно такой: щурясь, чтобы дождь не залил глаза, Малкольм и Пан следили за рваным полетом пятёрки грифонов через скалы и пропасти под этой грозой, которая в считанные минуты превратилась из потемнения неба на горизонте в гигантский катаклизм.

Свет, в котором они это видели, исходил в основном от непрерывных вспышек молний; но временами в тучах возникал огромный провал, сквозь который, как с другой планеты, в бурлящую массу пара и тьмы проникал солнечный луч. Именно в свете одного из таких лучей Малкольм заметил ещё один силуэт—иной и куда меньший, чем у грифонов. Он мчался через грозу вперёд, к горе, снижаясь лишь затем, чтобы вновь разогнаться и оседлать поток воздуха, легко проносясь сквозь его бурления и скользя в нём, как гольян в ручье.