–Non,—сказал он наконец. –Anglais.

–Так я и думал,—сказал начальник по-английски. –Как вас звать?

Мужчина глотнул ещё немного воды, которая имела коричневатый оттенок и пахла каким-то сильным антисептиком.

–Петерс. Мартин Петерс. Где я нахожусь? Кто вы?

–Я начальник этой тюрьмы, мистер Петерс. Доктор Петерс. Мы изучили ваши документы.

–Почему я в тюрьме?

–В городе гражданские беспорядки. Было сочтено, что тут вы будете в большей безопасности, чем в больнице.

–То есть, я—заключённый?

–Это не так важно. Когда я осматривал вас ранее, не было никаких сомнений, что вы живы: у вас был деймон. Теперь же она исчезла; мой персонал и я сам, мягко говоря, озадачены.

–О, так она ушла? Я так и подумал. Почему у меня так болит бедро?

–В вас стреляли. Вы что, этого не помните?

–Нет. Последнее, что я помню—это как я спускался по лестнице в пустом доме.

–Где находился этот дом?

–В Анталье.

–Это довольно далеко отсюда.

–Поезд? Меня кто-то посадил в поезд?

Он пытался сесть. Превозмогая инстинктивное нежелание прикасаться к столь неестественному существу, начальник тюрьмы взял ещё одну подушку и, перевернув её стороной почище, подложил ему под спину.

–Вас действительно нашли в поезде, но…

–Почему меня доставили в тюрьму?

–Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Это лазарет. Вы получите наилучшую помощь.

Раненый огляделся, и начальник тюрьмы сразу понял, что он думает об этом месте.

–Из той, что мы в состоянии вам оказать,—добавил начальник тюрьмы. –Сейчас нелёгкие времена.

–Где моя одежда?

–Мы её сохранили. Но она, конечно же, испачкана кровью.

–Я бы хотел её получить, и, если можно, чистой. Её могут постирать?

–Да, мы это сделаем. Но…

–После чего я отсюда уйду.

–Боюсь, всё не так просто. Есть определённый порядок. Уведомить вышестоящие власти, получить необходимые подтверждения. К сожалению, это не отель, доктор Питерс. Это тюрьма, которую мы, однако, стремимся сделать цивилизованной и не слишком отталкивающей. Пока вы здесь…

–Нет-нет, подождите. Если я заключённый, мне должны предъявить обвинение и дать возможность переговорить с адвокатом. В противном случае я свободен.

Начальник тюрьмы был опечален. В его голове по-прежнему шумел лёгкий страх, никак не желая утихать. Более того, он всё ещё не мог поверить, что разговаривает с мёртвым.

–Всё уладится без проблем,—сказал он самым успокаивающим голосом. –Гарантирую, что я и мои сотрудники сделаем всё возможное, чтобы вы отправились в путь как можно скорее и в значительно лучшем состоянии здоровья. Я просто не могу позволить человеку с таким ранением, как у вас, рискнуть отправляться в путь в такое время. Несколько дней отдыха, полноценное питание, квалифицированная медицинская помощь…

–Я сейчас слишком слаб, чтобы с вами спорить,—прошептал Малкольм.

–И есть трудности, вызванные… отсутствием вашего, э-э, вашего деймона… Вы знаете, как люди… И, честно говоря, здешний персонал, скорее всего, будет встревожен… Они, в большинстве, суеверные крестьяне. Конечно, я буду отдавать приказы, и они будут выполняться, но…

–Да, я понимаю.

–А раньше… Простите, но с вами до этого случалось что-то подобное?

–Это не такое уж редкое явление. На вас военная форма. Полагаю, вам приходилось видеть бой?

–Ну не то, чтобы недавно, но какое это имеет отношение…

Малкольм был уже полностью в сознании и мыслил совершенно ясно, несмотря на боль.

–Вы сталкивались с посттравматическим цитокинезом?—спросил он.

Начальник тюрьмы, естественно, был не в курсе.

–О, так это тот самый случай… Понятно. Это всё объясняет. Хотя, конечно, сильно действует на тех, кто к этому не привык…

–Мой деймон будет возвращаться постепенно. Тут, в общем-то, беспокоиться не о чем. А пока я был бы признателен за чистую постель и осмотр моей раны квалифицированным медиком.

–Так. Ну, об этом я уже побеспокоился. Вы, похоже, потеряли много крови, и я подумал, что может потребоваться переливание. Очевидно, что мы не можем делать это здесь, поэтому я запросил консультацию и помощь Мемориальной больницы, и они должны… Они, надеюсь, свяжутся с нами в ближайшее время.

–А чистая постель?

–Хм. Если подумать… Давайте я посмотрю, что можно сделать.

Оставив своего пленника в пыльном золотистом полумраке, начальник тюрьмы поспешил прочь. Малкольм, у которого больше не было сил бодриться, закрыл глаза и уснул.

* * *

Его деймон, Аста, никогда не испытывала затруднений при побеге из замкнутых пространств. Стены гарнизонной тюрьмы были для неё не большим препятствием, чем туман. Пока начальник тюрьмы беседовал с той её частью, что звалась Малкольмом, Аста бесшумно перемещалась из тени в тень в самом сердце Кючуклю. Лёжа в лазарете и притворяясь спящими, они с Малкольмом обсудили ситуацию. Обоим было ясно, что Малкольм какое-то время не сможет ходить; поэтому его деймон, большая рыжая кошка, вжалась в тень у двери и, проскользнув мимо ног входившего санитара, выскочила из комнаты. Десять минут спустя она уже выяснила то, что хотела.

Когда Лира, укрытая овечьей шкурой, проснулась, солнце ещё не взошло, и не все звёзды ещё растворились в утреннем небе. Воздух был очень холодным. Она увидела фигуру спящего Ионидеса, верблюдов, дремавших, подобрав ноги, и очертания развалин Мадинат-аль-Камара, неподвижно застывшие на фоне горизонта.

Ничего, кроме как продолжать лежать в полудрёме, прижимая к груди приснившегося ей Пана, Лире не хотелось; но были интимные вещи, которыми она желала заняться до пробуждения Ионидеса.

Холод пронизывал насквозь, больная рука немилосердно пульсировала, но Лира ощутила себя чистой, спокойной и свободной от всего лишнего. А главное—она знала теперь тайну красного здания. Вновь закутавшись в шкуру, она принялась следить, как небо постепенно охватывает рассвет.

В этой пустыне не пели птицы; единственными доносившимися до неё звуками были тихое дыхание Ионидеса да приглушённое сопение одного из верблюдов. Воздух был неподвижен: отсутствовал даже шорох перекатывающихся песчинок.

Она мысленно вернулась к тому, что произошло при свете Луны на форуме, потом—к тому, что было в сокровищнице; потом к их встрече с Нур Худой возле фонтана. Теперь ей казалось, что всё пережитое в Городе Луны происходило в состоянии бреда. Лира послала Нур Худе и её деймону-тушканчику благословения, пожелав удачи и безопасности на пути домой. Она поняла, что алетиометр потерян уже навсегда (что заставляло какую-то её часть рыдать от беспомощности), но испытала и странное облегчение… Какую-то часть? Сколько же у неё частей? Интересно, Пан в курсе, что она вчера сделала? Он ведь тоже её часть? Или она—его… Может, он где-то поблизости? Ждёт в пустыне под Алеппо? Лира (или её часть) тоже отчётливо ощутила волнующий трепет ожидания и надежды. И ещё этот сон… И предупреждение—если это было оно—о какой-то штуке под названием алкагест… Столько всего нужно выяснить!

Рассвет приближался, и наступил он быстро: в сравнении с неторопливым появлением солнца в высоких широтах, здесь это происходило почти мгновенно. Верблюды зашевелились. Ионидес, должно быть, это услышал, перевернулся и плавно сел. Лира заметила, как его деймон взбежал по каменной глыбе рядом с ним и потянулся в первых лучах солнца.

–Вы уже проснулись, мисс Сильвер,—сказал он тоном скорее утвердительным, чем вопросительным. –Вы меня опередили. Как прошёл ваш визит в Мадинат-аль-Камар? Осмелюсь спросить, узнали ли вы что-нибудь о вашем деймоне?

Произнося это, он встал на ноги, вытряхнул служившие ему постелью шкуры, разложил их на камне и щёткой очистил от песка. Голос его был чист и напоминал голос актёра на сцене: негромкий, но чётко различимый.

–Нет,—ответила Лира