–Всё ещё жива?

–Да, но в плохом состоянии. Она не может…

–В том, что Бранде мёртв, нет сомнений?

–Никаких, месье. Апоплексический удар убил его мгновенно.

–А деймон был ранен? По чьей вине?

–Насколько я понимаю, она на бегу врезалась в стену, так что по её собственной. Возможно, в попытке…

–Немедленно проведите меня к ней.

Деламар последовал за офицером вниз по лестнице и вошёл в комнату, предназначенную для допросов. Стол и два стула были привинчены к кафельному полу; окон не было, только слепяще-яркая антарная трубка на потолке.

И ещё этот деймон—никогда ещё Деламар не видел столь жалкого существа. Он вспомнил прозвучавшее в толпе снаружи слово «тварь» и понял, что он означало.

Он сел на один из стульев, наблюдая, как существо пытается забиться в угол, потом под стол, потом в другой угол, прижимая измученную морду к стене и издавая нескончаемый сдавленный прерывистый вой.

–Оставьте нас,—сказал он офицеру.

–Но она может…

–Она ничего не может. Оставьте, немедленно.

–Я буду снаружи, месье Президент.

Он вышел и тщательно закрыл за собой дверь.

–Вы понимаете, что я сейчас говорю?—раздельно и чётко спросил Деламар.

Никакой реакции, кроме того же негромкого, наполненного болью звука. Деймон Деламара расправил свои совиные крылья и перелетел с его плеча на стол, чтобы разглядеть поближе безумное существо и её изуродованную несчастную морду.

Деламар перешел на немецкий:

–Вы знаете, где сейчас находитесь?

Ответа не было.

–Меня зовут Марсель Деламар. Вы в Женеве, на попечении Магистериума. Знаете ли вы, что произошло с вашим человеком? С Готфридом Бранде?

Она издала полустон-полурычание. Значит, имя узнала. Деламар продолжил:

–Мы могли бы попробовать вылечить ваши раны. Мы, безусловно, в состоянии обеспечить вам комфортные условия. Вы вообще можете говорить? Можете вы что-то произнести на каком-либо языке?

Деймон выдавила из глотки невнятный звук, и сова Деламара что-то произнесла в ответ.

–Персидский, по-моему,—сказала она Деламару, и затем, обращаясь к деймону, произнесла на этом языке фразу, которую тот вспомнил как приветствие.

В ответ деймон попыталась прикрыть морду лапой, но тут же её убрала, вздрогнув от боли. Глаза её были плотно закрыты. Единственным издаваемым ею звуком был тихий, едва слышный протяжный стон.

Деламар вновь заговорил по-немецки:

–Думаю, вы должны были общаться с профессором Бранде на этом языке, но если вы предпочитаете говорить на другом, и скажете, на каком именно, мы в состоянии предоставить переводчика. А пока, можем ли мы предложить что-то для вашего удобства? Хотите воды? Или коврик?

Ответа не было. Если бы не этот непрерывный, исполненный боли и страдания тихий стон, она могла показаться спящей или даже мёртвой, подумал он,—хотя нет, не мёртвой. В этом случае она бы исчезла. Может, она вообще не деймон?

–Не надо,—сказала его деймон-сова.

–Не надо что?

–Ты хотел до неё дотронуться.

–Просто чтобы убедиться, что она…

–Не делай этого. Она сразу умрёт.

–Умрёт от чего?

–От стыда.

–Это бы решило вопрос.

–Недостойным путём. Она точно деймон. Не прикасайся к ней.

Деламар откинулся на стуле, наблюдая за измученным существом. Она выглядела как тот, кто, дойдя до предела истощения и страданий, видит, что он один и никто ему не поможет.

–Но не его деймон,—сказал он внезапно.

–Ооо,—ответила деймон-сова. –Тогда… чей?

Вновь подавшись вперёд, Деламар спросил по-немецки:

–Готфрид Бранде—не ваш человек, да?

Деймон скрючилась в попытке прикрыть морду обеими лапами, но не смогла: это явно причиняло ей слишком сильную боль.

–Расскажите. Как случилось, что вы стали выдавать себя за его деймона? И почему он сам притворялся, что это так?

Деламар уже жалел, что не посетил лекцию Бранде и не встретился с ним до неё, упустив возможность понаблюдать его и этого деймона вместе.

Ответить ему она даже не пыталась, но из её глаз потекли слезы. Он продолжал:

–Думаю, вы понимаете мою речь. Сейчас вы одна и испытываете огромную боль. Я предлагаю попробовать её облегчить. У нас есть специалисты по лечению больных деймонов. Лекарства, целительные беседы; возможно даже хирургическое вмешательство. Никакой деймон не должен страдать и минутой дольше, чем это необходимо.

Слезы стекали на пол рядом с её изуродованной мордой. Теперь Деламар не сомневался, что она его понимает.

–Если вы хотите что-нибудь рассказать: например, о себе, о своей родине…

Деймон подняла голову и пробормотала: «Nichts».

А потом превратилась в дым и растаяла, оставив лишь лужицу слёз на полу.

–Что она сказала? Вот это последнее слово?

–Ничего. Ей было нечего сказать, и она это произнесла.

Деламар откинулся на спинку стула.

–Ну вот и всё. Что ж, извлечём для себя урок. Думаешь, это был персидский—что она там сказала?

–Последнее слово было немецкое—но да, с персидским окончанием, кажется.

Деламар встал и открыл дверь.

–Она умерла,—сказал он офицеру и двинулся по коридору на выход. Секунду спустя его деймон-сова приземлилась ему на плечо. Покидая здание, он распорядился немедленно вызвать чиновников и приближённых в La Maison Juste на совещание. В его голове уже зрела блестящая идея.

Линарт Карпелин для Оукли-стрит.

Сенсация, вызванная смертью Готфрида Бранде, не утихает. Официальная версия гласит, что Бранде сразил апоплексический удар, отчего его деймон, обезумев от страха, от него отделилась. Пока самим Бранде занимались врачи, её укрыли в La Maison Juste; но, несмотря на оказанную медицинскую помощь, он и его деймон скончались в течение часа одновременно.

Магистериум позаботился, чтобы текст его лекции был сохранен; сообщается, что будет рассмотрена возможность его опубликовать в память о профессоре.

История с деймоном остаётся загадкой. Все, кто видел это событие, знают, что Бранде умер мгновенно; никто не верит, что его деймон была хоть в каком-то смысле «нормальной». Слухи о её поведении после его смерти распространяются и множатся. Некоторые говорят, что она до сих пор осаждает часовню Святого Присутствия. Делегация верующих запросила проведение обряда экзорцизма.

Маленькое дополнение. Марсель Деламар, чьи манеры и внешний облик известны как безупречные, стал проявлять в этом небрежность. Пятно на лацкане, замеченное мною вчера, всё ещё не исчезло, а ногти у него нечищеные. Я сообщаю об этом лишь затем, что это весьма необычно.

* * *

–Публиковать это? Серьёзно?

–О, не как есть, разумеется. В отредактированной версии. Но я вижу здесь ряд моментов, которые отражают и даже предвосхищают наши собственные взгляды.

Уйдя в свои личные покои в La Maison Juste, Деламар и его деймон изучали текст записок, бывших при Бранде в момент его смерти. В гостиничном номере прошёл обыск; прочие рукописи, найденные в вещах профессора, лежали на столе перед президентом.

–Откуда мы возьмём на это время?—спросила деймон-сова.

–Тот молодой учёный, Максимов, сказал…

–Я ему не доверяю.

–Тогда кто-то ещё. Почти любой аспирант схватился бы за такую возможность.

–Тут то же самое. Марсель, единственный, кто может придать стройный вид этому запутанному и противоречивому словоблудию—ты сам. Но зачем тебе тратить время на…

–Затем, что там есть абсолютно новые идеи. То, что он говорит о языке…

–Ну и присвой их. Просто возьми себе. А бумажки эти сожги.

–Он двигался в нашем направлении, вот что важно.

–Спрячь всё это в сейф, запри и вернись к нему, когда закончишь с девушкой.

Деламар откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу.

–Да. Сегодня вечером она будет в Баку, и тогда всё это скоро закончится.