Покупая билеты в кассе, Лира взяла листок с расписанием, согласно которому автобус прибывал в Баку спустя двое суток после отправления, в десять тридцать вечера. Она была склонна этому доверять, поскольку все промежуточные остановки пока что происходили точно в указанное время. Она проснулась, когда автобус остановился заправиться… где-то. Вокруг были покрытые лесом холмы; ещё она, кажется, видела там озеро, и очень пожалела, что у неё нет карты. А ещё книги почитать, или хотя бы журнала или газеты.

Стюард принес кофе и выпечку и сложил постель, превратив её вновь в сиденье. Лира с комфортом позавтракала, нежась в утреннем свете и наблюдая, как меняется окружающий пейзаж по мере того, как большой автобус медленно лезет в гору, минуя пшеничные поля, леса с тополями и дубами, обгоняя запряжённые ослами повозки; а однажды им пришлось ждать, пока пастух перегонит через дорогу стадо.

Дорога… Она поймала себя на мысли, что все дороги ведут к другим дорогам. Лира сознавала, что это не оригинальная и даже не самая интересная мысль, но она напомнила ей про подаренную старым турецким джентльменом коробку с карточками—«Мириораму». На них была изображена дорога: одна дорога, тянущаяся бесконечно.

Она достала из рюкзака потёртую коробку и разложила карточки на столе. Откуда они пришли? Где их напечатали? Рисунки выглядели так, словно их сделали в начале XIX века, во времена романтической поэзии и пейзажей, олицетворявших чувства. Эти фоновые пейзажи были, по преимуществу, европейскими: немецкие леса, итальянские горы, средиземноморский берег… Среди персонажей были крестьяне, солдаты, торговцы; возможно, разбойники; играющие дети; пастух со стадом, остановивший запряжённую лошадьми карету…

Совсем как тот пастух со стадом, что задержал недавно их автобус.

–Так,—сказала Лира. –И что это значит?

Она произнесла это тихо, но вслух, поражённая таким совпадением—конечно же, это было совпадение; но что такое «совпадение» вообще? Откуда берётся то, что заставляет его искать?

Ей вспомнилось, как она училась понимать алетиометр, пройдя через это дважды: в первый раз в детстве, движимая инстинктом, догадками и игрой, а во второй—уже после возвращения в Оксфорд с Севера, долгим, усердным и кропотливым трудом постигая искусство извлечения смысла из его показаний.

Не так ли работает и воображение? Видеть связи между вещами, связи, которые иначе бы остались невидимы, и находить в них смысл? Связь между пастухом со стадом, остановившим карету на картинке, и тем, что наблюдала Лира несколькими минутами раньше в реальной жизни: смысл там возник, когда Лира заметила это сходство, он не был заложен в самих вещах, которые в противном случае остались бы случайными и ничего не значили. Она была обязательным звеном процесса, тем, без которого смысл вообще бы не появился.

–Это твой новый алетиометр?—сказала Аста.

Деймон Малкольма дремала на солнце, сидя напротив. Лира почти забыла о её присутствии. События пары последних дней мчались стремительно, в вихре опасностей и страха, и теперь от самой возможности просто посидеть и подумать в тишине приятно кружило голову. Или же это было как оказаться высоко над землёй в корзине воздушного шара, как у Ли Скорсби, вместе с давно ожидаемым попутчиком; нужно теперь найти способ говорить с Астой так, чтобы не путать это со связью, какая когда-то была у них с Паном.

–Надеюсь, что что-то вроде,—ответила она Асте. –А Малькольму не приходилось использовать алетиометр?

–Нет, но мы видели, как Ханна Релф использует свой. Вопрос задаётся комбинацией из трёх символов?

–Да. Потом ты пытаешься понять ответ.

–Почему именно трёх? Там три стрелки, я знаю; но почему не две или четыре? Почему их сделали именно три?

–Потому что четыре—много, а две—недостаточно,—сказала Лира, вспомнив то, что она слышала на лекции о повествовательных моделях в народных сказках. –Нет, ну я просто хотела сказать, что с тремя он прекрасно работает. А учитывая большой набор символов, можно спросить у него всё, что угодно.

–Можно иметь возможность спросить, и другая часть системы—которая отвечает—даже может тебя понять, но всё равно нет гарантии, что это будет верное понимание.

–Почему?

–Потому что в любой системе, например, в математике, многое можно доказать, но всегда останется то, что доказать невозможно.

–А само это утверждение? Оно истинно?

–Оно не просто истинно, оно доказано. Можно строго доказать, что всегда будет то, чего доказать нельзя.

–Бесспорные вещи?

–Да. Они истинны, но, чтобы их доказать, нужно выйти за пределы системы и посмотреть на неё извне.

Лира задумалась.

–То есть, три символа, четыре или десять тысяч—не имеет значения?

–Нет. Кроме того, я думаю, что засунуть ещё и вторую, отвечающую, часть системы в такой маленький корпус было бы сложновато.

–Ну да, и это тоже.

Аста запрыгнула на стол и стала рассматривать карточки.

–Но вот здесь… Как они называются?

–На коробке написано «Мириорама».

–Здесь ты можешь взять сколько угодно карточек. Не обязательно только три.

–Я, вообще-то, не уверена, что её придумали для этого… Тот, кто мне её дал, с её помощью рассказывал ребёнку историю. К тому же это иллюстрации, картинки происходящих событий, а не символы, как на алетиометре, где у каждого есть свой смысл—многие слои смыслов.

–Эти картинки тоже могут передавать смысл. Только он динамичен, а не статичен.

–Что ты имеешь в виду?

–Ну, символ алетиометра—например, улей—имеет много значений, но каждое из них фиксировано…

–Да, верно. Так и есть. Улей означает, в первую очередь, плодотворный труд. Затем сладость. Свет. Порядок. Топографические данные… И да, эти значения фиксированы. Поэтому существуют книги, где они описаны. Нужно единое понимание их значений, иначе ничего не получится.

–Ты сама сказала: картинки на всех карточках разные. Они отражают ход событий. Иллюстрируют. Люди куда-то движутся. Кого-то встречают. С ними что-то случается. События происходят во времени. Поэтому он и смог через них рассказать историю. Сделать это через символы алетиометра было бы сложнее.

–Пожалуй,—сказала Лира, подумав. –Но алетиометр для этого и не предназначен. Его используют, чтобы выяснить о чём-то истину. Самое главное. Потому он и называется измерителем истины.

–Та штука, которой ты резала дверь камеры,—она же была его частью, да?—спросила Аста.

–Да. Была…

–Что с ним случилось?

Лира рассказала ей про Аль-Хан-Аль-Азрак, про одноглазого мужчину-скифа с пленным деймоном в клетке и про то, как, прежде чем разобрать алетиометр, она прижала его к щеке, любуясь этим прекрасным предметом. Пока она говорила, в её глазах стояли слёзы. Разрезать клетку, разбудить мужчину, видеть, как он хватает алетиометр и бежит вверх по лестнице, и там, наверху, его самого хватает грифон: всё это произошло как будто годы назад, а не несколько дней.

–Это всё, что у тебя от него осталось?

–И ещё стекло. Что ж, его всегда крали; мне ещё повезло, что он пробыл у меня так долго.

Она развернула конверт из листа бумаги и показала Асте иглу. Деймон наклонила голову, чтобы её рассмотреть, и осторожно коснулась кончиком когтя.

–Чтобы её хранить, тебе нужно что-то понадёжнее листка бумаги.

–Знаю, но…

–Мы что-нибудь найдём. Или сделаем.

–Малкольм бы точно сделал.

–Конечно.

–Интересно, он смог бы сделать другой алетиометр?

–Если у него будет время, и инструменты, и золото, и… то, из чего сделана игла—думаю, смог бы.

Лира убрала иглу обратно.

–Вам раньше когда-нибудь приходилось быть друг от друга вдали так долго?

–Нет, ни разу. Было достаточно знать, что, если это понадобится, мы сможем.

–А вы знали ещё кого-нибудь, кто мог разделяться?

–Нет.

–Значит, вам не случалось видеть подобных штук.

Она нашла в рюкзаке маленький чёрный блокнот: clavicula adiumenti, и выложила его на стол. Аста раскрыла его, подцепив когтем, и стала внимательно изучать.