–На новой лодке?

–Его гордость и радость,—сказала Бренда. –Грести ему лень мешает, а там бензиновый моторчик.

–Ну, спасибо…

–Спустимся к ручью Касл-Милл. Оттуда до станции рукой подать.

–Тогда забудь про ванну,—сказала Бренда.—От тебя не пахнет. Я соберу тебе кое-какие вещи.

–Это уже второй раз, когда я спасаюсь отсюда на лодке,—сказала Элис. –Так и привыкнуть недолго. Спасибо, Редж. Спасибо за всё вам обоим.

«Вилла Виктор Гюго» на проспекте Хусейна Джавида оказалась помпезным зданием с мраморным фасадом, в котором, возможно, когда-то размещалось министерство или посольство крупной державы. Но было очевидно, что ныне оно в упадке: его поделили на квартиры и офисы, а часть территории занимал детский сад.

–Кто такой этот Гораций Грин?—спросил Ионидес, когда они остановились перед слегка обшарпанным входом. –Откуда вы его знаете?

–Я нашла его имя в одной записной книжке. У нас с ним есть нечто общее, и мне кажется, он должен помочь. Но только мне нужно идти туда одной. С Астой. Сможете нас подождать? Смотрите, тут рядом есть кафе.

–Потребуется помощь—выбегайте; я быстренько допью кофе. Потороплюсь, во всяком случае.

Было десять утра: Лира сочла, что для визита к незнакомцу это самое удобное время. Консьерж направил её на второй этаж, куда она поднялась на отделанном дубом лифте. Дверь номер 23 была одной из четырёх на площадке.

Она нажала на звонок.

Прошло с полминуты, прежде чем дверь слегка приоткрылась. Мужчина средних лет, лысый, в очках, смотрел на неё несколько секунд осторожным взглядом. Затем он опустил глаза на Асту; потом снова взглянул на Лиру, и его зрачки расширились. Он медленно кивнул, глубоко вздохнул и, сняв цепочку, раскрыл дверь полностью. Деймона у него не было.

Он что-то ей сказал; как показалось Лире, на персидском. Она ответила по-английски:

–Простите. У вас английское имя, и я подумала…

Он кивнул.

–Вы тоже из Англии? Вам нужны уроки французского?

–Нет. Это ваша работа?

–Я преподаю французский, да. Но большинство моих студентов или азербайджанцы, или персы. Я… Кажется, я догадываюсь, почему вы здесь. Входите, входите.

Лира прошла за ним в гостиную. Аста последовала за ней.

–Клавикула, да,—сказала она, показывая чёрную книжечку. –Вы помните человека, которого звали Родерик Гассаль? Он проезжал здесь… ну, где-то в прошлом году.

–Да, именно так. Это его?—он указал на книжку.

Она дала ему полистать страницы. Найдя там своё имя и проверив ещё несколько, он сказал:

–О, пожалуйста, простите. Присаживайтесь, я принесу вам кофе. Или чай?

–Очень мило с вашей стороны. Кофе, если можно. И кстати, меня зовут Лира Сильвертонг.

–Лира Сильвертонг? Интересное имя. А…—он взглянул на Асту.

–Это Аста. Тут всё непросто: она деймон моего друга, а он сейчас в пути вместе с моим деймоном, Пантелеймоном. Я… Вы сейчас не заняты? Не хотела бы вас отвлекать, если придут студенты. Но этого быстро не объяснишь.

–Сегодня никого нет,—сказал он с едва заметным вздохом. –Я свободен.

Он ушёл на кухню, и пока наливал там воду и гремел чашками, Лира с Астой смогли осмотреться. Это была квартира читающего человека, вероятно, холостяка: скромная, но приличная; в меру захламлённая. Книжные полки были переполнены, стол у окна завален бумагами и словарями, а на стене на красной ленте висела мандолина. На каминной полке стояли фотограммы: юная женщина, затем та же женщина слегка постарше; но никаких признаков её физического присутствия в комнате не было.

Аста вспрыгнула на диван рядом с Лирой и прошептала:

–Хороший мужчина. Романтичный.

–Фотограммы?

–Мандалина…

Грин вернулся с подносом и поставил его на низкий столик между диваном и креслом.

–Мистер… эээ, доктор Гассаль сам дал вам эту книжку, свою клавикулу?

–Нет. Его убили. Она была в его рюкзаке вместе с другими вещами.

Он был искренне потрясён.

–Убили…? Как, когда?

–Наверное, будет лучше, если я расскажу всё по порядку,—сказала Лира.

–Да-да… Как это ужасно… О Боже…

–Думаю, нужно начать с того, как вообще Пан, мой деймон, стал от меня отделён. Мне требовалось пойти в одно место, чтобы… чтобы сделать то, что я обещала, а ему в это место было нельзя. Поэтому не оставалось ничего, кроме… Я страшно этого не хотела.

–Я понимаю. Продолжайте.

Потом заговорила Аста:

–Со мной было примерно так же. В том смысле, что мой человек, Малкольм Полстед, спасал Лиру от наводнения, когда она была ещё младенцем. Ему потребовалось отлучиться, чтобы сделать одно опасное дело. Я осталась за ней присматривать, и мы разделились. Это было ужасно, но ничего другого не оставалось.

Гораций Грин оказался хорошим слушателем. Лире потребовалось несколько секунд, чтобы всё упорядочить в голове, прежде чем она продолжила, начав с описания смерти Гассаля. По мере развития сюжета она ощутила себя музыкантом, играющим пьесу наизусть, зная, где в каждый момент находится и к чему движется, и загодя выстраивая музыкальную картину: не торопясь, но и не делая долгих пауз; сдерживаясь сейчас, чтобы эффектнее прибавить темп позже; где-то вставляя деталь, сыграющую впоследствии важную роль, а где-то убирая ту, что будет лишней. Она испытывала такое чувство впервые—не считая, конечно, своего детства, наполненного сказками, ложью и выдумками, которые и подготовили это новое и совершенно взрослое ощущение себя как творца.

На это ушёл час с лишним и два кофейника; и всё это время Гораций Грин внимательно слушал.

–Что ж,—сказал он, когда Лира дошла до момента, когда позвонила в звонок «виллы Виктор Гюго».—Бедный Гассаль… Придётся вычеркнуть его из моей клавикулы. Он мне понравился: было видно, что человек через многое прошёл, хотя он мало о чём мне рассказал.

–Тот алхимик, Себастьян Мейкпис, так и не объяснил Пану, моему деймону, что означает слово «clavicula», и второе, «adiumenti». Мне пришлось выяснять это по пути.

–Так называют ключик, иногда способный помочь, или нечто подобное. Каждое имя тут—это человек, который потерял деймона или от него отделён; тот, кто вас сможет понять. Вам повезло её получить,—сказал он, взяв со стола записную книжку и перелистывая.

–Как случилось, что вы потеряли деймона? Мне говорили, что этот вопрос не считается неприличным.

–Мы с женой были в Альпах. Деймоны у нас обоих были птицами. Нам казалось, что счастливее нас нет никого на свете. Но в один из дней ястреб—какой-то не виданный нами раньше ястреб-перепелятник—схватил её деймона прямо в воздухе. Моя Белисса полетела ему на помощь, но жена от такого шока мгновенно умерла. Её деймон исчез, а Белиссу, вырванную из моего сердца, ястреб унёс взамен. Я жив; значит, и она тоже выжила: но я так и не смог её найти, а моя жена погибла.

–Обе ушли в один миг…—тихо сказала Лира.

Они немного посидели молча. Затем он спросил:

–Чем я могу помочь? Что вы хотели бы, чтобы я рассказал?

–Всё, что знаете. Всё, что вы слышали про пустыню Карамакан, или про группу, именуемую «люди с гор». Или… или про Оукли-стрит.

В своем рассказе Лира про Оукли-стрит не упомянула: это был один из моментов, которые она решила опустить. Не было причин думать, что Гораций Грин может про неё знать, но, когда она произнесла это название, он неожиданно поднял голову. Аста переместилась на подлокотник дивана и села прямо.

–Оукли-стрит?—переспросил он.

–Вам знакомо это название?

–Я его слышал, но…—он покачал головой. –Где это?

–В Лондоне. В Челси.

–Один человек как-то его произнёс: он говорил не со мной; я услышал случайно. Но я не думаю, что это было сказано в связи с Челси. Наверное, есть ещё какая-то Оукли-стрит. А какой вам до неё интерес?

–Мне кажется… Может, это слово означает не улицу, а что-то другое? Знаете, как если бы там находилась известная часовня, или что-то подобное, и когда говорят «Оукли-стрит», все знают, что речь идёт, скажем, о «часовне Святого Бенедикта». Как, например, «Уайтхолл», под которым все понимают государственную службу. Не знаю, что это может быть. Может, это вообще не важно. Я просто однажды слышала, как кто-то её упомянул. Как и вы.