–О чём это вы, вообще?

–Это был наилучший способ попасть в Карамакан. Плюс то, о чём мы с вами как-то говорили: вы ещё назвали это словом «алкагест».

Лира откинулась назад и закрыла глаза. Она чувствовала, что этот день и так уже слишком затянулся, и с неё хватит. Удобное кресло, которое скоро разложится в постель, тёплый свет над столом, чёрная ночь за окном, сквозь которую они так плавно мчались—все это почти непреодолимо клонило её ко сну.

Она заставила себя вновь выпрямиться и глубоко вздохнула:

–Так, вам лучше объясниться.

Но прежде, чем Ионидес успел что-либо сказать, в дверь купе постучали, и голос снаружи произнёс:

–Ужин, Ваше Величество Королева. С наилучшими пожеланиями от Мустафы-Бея. Можно войти?

–Да, входите,—сказала Лира. Ионидес подвинулся, давая стюарду место нагнуться и поставить поднос. Шашлык, хлеб, салат; две тарелки, два бокала, бутылка вина и кувшин с водой. И тут Лира поняла, насколько она голодна и насколько устала.

–Потом объяснитесь,—сказала она. –Сперва поедим.

* * *

Но усталость была чересчур сильна, чтобы продолжать бодрствовать, и Лира заснула почти сразу же, как только стюард забрал поднос. Ионидес накрыл её одеялом и ушёл на своё сидение. Где-то посреди гор автобус остановился заправиться. Лира слышала голос водителя, шаги по асфальту, тихий разговор; один или два пассажира вышли, забрав у стюарда багаж. Находясь в полусне, она заметила, что Аста спит на подушке рядом с ней. Автобус тронулся, и Лира вновь провалилась в сон.

Гленис Годвин знала, что происходит в Женеве, потому что у Оукли-стрит в Магистериуме был шпион. Его звали Линарт Карпелин. Он работал в архивах собора, и был известен работодателям и немногочисленным друзьям как прилежный учёный и тихий, благочестивый человек, единственным интересом которого вне службы было петь в хоре. Его тенор не поражал силой, но всегда звучал верно.

Конференция по упорядочению догматов не была засекреченной, но подразумевалось, что она носит сугубо внутрицерковный характер и посвящена профессиональному рассмотрению технических и философских аспектов, которые вряд ли заинтересуют простого верующего. Например, Марсель Деламар работал над своими заметками о ложной и пагубной природе воображения и намеревался выступить с речью на эту тему на закрытом симпозиуме. Однако несколько сессий были открыты для публики, и среди них—лекция известного писателя Готфрида Бранде.

Секретариат президента организовал её с безупречным мастерством. Её назначили на день и час, когда делегаты и прочие участники будут, в массе, уставшими и предпочтут скорее вздремнуть, чем слушать лекции. Она не была никак озаглавлена, поскольку заглавие, данное ей Бранде (философская цитата из Гегеля) оказалось, к сожалению, чересчур длинным и не поместилось в программку—так что никто не мог сказать, о чём она будет. К тому же докладчик объявил о своём намерении выступить слишком поздно, что затруднило широкую рекламу, каковой это мероприятие, безусловно, заслуживало; и наконец, знаменитый роман Бранде «Гиперхоразмианцы» был по ошибке назван в аннотации «Гиперборейцы».

В своём донесении в Оукли-стрит Линарт Карпелин всё это изложил. Он пришёл на лекцию Бранде загодя, занял место в узкой, плохо освещённой часовне Святого Присутствия и терпеливо наблюдал, как прибывают остальные слушатели, общим числом около двадцати. Часовня вмещала почти сто человек, и Карпелин понимал, что пустые места призваны ясно донести до выступающего послание Магистериума.

Когда стало ясно, что публики уже не прибавится, к кафедре подошел незнакомый Карпелину священник и постучал по ней, призывая к тишине.

–Добрый день, дамы и господа.

Из-за жуткой акустики зала его слова едва можно было разобрать, но он либо этого не понимал, либо не знал, как с этим бороться, и даже не сделал попытки говорить чётче.

–Для нас большая честь приветствовать здесь сегодня выдающегося оратора, философа, а также, э-э-э, писателя, известного многочисленным поклонникам в Европе и за её пределами. Труды профессора Готфрида Бранде, отличающиеся, э-э-э, силой и оригинальностью, были широко признаны как в академической среде, так и в мире, э-э-э, беллетристики…

Карпелин внимательно наблюдал за Бранде, который сидел позади оратора. При слове «беллетристика» философ сжал кулаки и стиснул зубы так, что они, наверное, скрипнули. При этом лежавший у его ног деймон, большая собака, попыталась ещё глубже спрятать голову под лапы. В ней было что-то странное. Карпелин никак не мог понять, что именно, а оратор тем временем завершал вступительное слово:

–Как я уже сказал, для нас будет большой честью выслушать на конференции по упорядочению догматов мнение такого выдающегося и всемирно известного человека. Пожалуйста, поприветствуйте профессора Готфрида Бранде.

Он отошёл в сторону. Собравшиеся вежливо зааплодировали. Бранде встал и подошел к кафедре: высокий, худой, с мрачным лицом, в выцветшей академической мантии. Его деймон, немецкая овчарка, почти нехотя пошла за ним—скорее, поползла на полусогнутых лапах. Карпелин видел и даже слышал, как перед этим профессор щёлкнул пальцами, и подумал, что перед ним два самых несчастных существа, каких он когда-либо встречал.

Бранде следил за деймоном, и после того, как она вновь улеглась и закрыла глаза, повернулся к слушателям.

–Всю свою жизнь я стремился говорить и писать просто. Я осуждаю присущую людям склонность, от которой сам долго не мог избавиться: выражать свои мысли метафорами и, в целом, образным языком. С этой целью я взял за правило искоренять все проявления подобного ущербного мышления ещё на стадии черновика. Я говорю это сейчас лишь затем, что хотел бы, чтобы вы помнили: всё, что я сегодня скажу, следует понимать буквально. Это не упражнение в витиеватой риторике. Речь пойдёт о слишком важных вещах, чтобы ослаблять их образностью. Я пришел сюда потому, что в жизни человечества вот-вот случится гигантская, резкая перемена, и я хочу описать её с простой и холодной точностью.

В отличие от представлявшего его священника, голос Бранде звучал более чем разборчиво, и Карпелин сперва подумал, что тот просто громче говорит. Но дело было не только в этом; всё его существо намного сильнее привлекало внимание. Оттого ли, что глаза его сверкали белоснежными белками, или что выражение лица легко читалось даже при тусклом свете, или что голос прорезал тяжёлый воздух часовни, словно у хорошего вокалиста—но этот человек проявлял себя куда чётче, чем любой, кого Карпелин встречал за очень долгое время.

–С ним что-то не то,—шепнула ему деймон-мышь.

–Тссс. Просто слушай.

Бранде говорил, стоя за кафедрой абсолютно недвижно. Ладонями он обхватил её края; ноги твёрдо опирались о каменный пол. Его голос, гулкий баритон, ровно и чисто выговаривал каждый слог:

–Нам сказали, что это собрание созвано, чтобы обсудить упорядочение догматов. Никогда ещё подобный проект не был одновременно и настолько необходим, и настолько излишен. Необходим, поскольку мы не животные, и не можем жить без общего понимания фактов и разума. Излишен, поскольку все составляющие для этого понимания уже на месте, и были на месте для не… для неба перед ним… были для…

Словно бы запыхавшись, он остановился, откашлялся и попробовал продолжать:

–Составляющие для этого понимания были на столе… ой… ой… нет… не надо… нет…

Он схватился руками за грудь и тяжело рухнул, ударившись головой сперва о кафедру, затем об пол.

Карпелин всё прекрасно видел: место перед ним осталось незанятым. Видел, как открывший мероприятие священник неуверенно встал со стула и огляделся, прежде чем подойти к поверженному Бранде; видел, как деймон-овчарка привстала и, поджав хвост, подалась назад; видел, как человек пять из присутствовавших невольно поднялись с мест, но затем замерли, поскольку было ясно, что уже ничего не сделать: Бранде был мёртв и лежал недвижно, словно сделанный из мрамора, с широко открытыми глазами.