* * *
–Но к чему нам это, месье Президент?
–К тому, что сказанное им в Женеве мы можем оставить здесь. Если же он скажет это где-то ещё—нет.
Марсель Деламар прогуливался под платанами в парке у озера со своим личным секретарем, которого звали Матье Креспен, священником и дипломатом из Люксембурга. Его деймон, маленькая змейка, внимательно слушала.
–Бранде—опасный зануда,—решительно сказал секретарь.—От него ничего, кроме вреда.
–Причинить нам вред он не в силах. У него нет ни организации, ни последователей, а его научный авторитет упал до нуля.
–Нет последователей? Да у него их тысячи, если не сотни тысяч! Молодёжь повсюду…
–Нет,—прервал его Деламар.—Это не последователи. Это фанаты.
–Если он неважен, зачем его приглашать?
–Мы его не приглашали. Он сам объявил, что приедет, и поверьте, Матье, наш отказ вызвал бы куда больше проблем. Встретьте его сегодня на вокзале и окажите всяческую любезность. Самым уместным для него пунктом в программе была бы дискуссионная панель, посвященная доктрине и социальной ответственности, но он принял бы это за оскорбление, требуя для себя отдельного мероприятия. Поэтому пусть так и будет: он может выступить в четверг, в четыре часа дня, в часовне Святого Присутствия. Анонсируйте это как редкую возможность выслушать одного из выдающихся мыслителей современности, и достаточно.
–А что насчёт вашей речи, месье Президент? Посвященной casus belli?
–Ещё не время. Прежде чем я об этом объявлю, нужно обеспечить ещё два альянса. Кроме того, для неё, как мне кажется, требуется другой контекст: это должно быть отдельное событие, свободное от отвлекающих факторов.
–Но о чём профессор Бранде будет говорить? Вы это уже знаете?
–Это почти не имеет значения, поскольку, как я уже сказал, мы сможем оставить это здесь. Знаете, как действует автомобильный глушитель? Ну вот.
–Хм… Как пожелаете, месье Президент.
–Проследите, чтобы он был размещён с комфортом. Он захочет встретиться со мной лично: к глубочайшему сожалению, такой возможности нет. Спросите его об обратном билете и убедитесь, что будет машина, чтобы отвезти его на вокзал. В общем, Матье, будьте предельно обходительны.
–Разумеется, месье Президент, но… Можно мне спросить ещё раз: зачем? Какая может быть польза от его присутствия?
–О, мы извлечём из этого для себя некий опыт. Опыт можно извлечь из всего.
* * *
–Лейла Первани?—начал Абдель Ионидес. –Что ж, мы были любовниками; впрочем, слишком недолго. В Александрии… А также коллегами. Я занимался математикой, она экспериментальной физикой. Вам знакомо выражение coup de foudre*? (*франц.—удар молнии)
–Да,—сказала Лира.—Так оно и было, да?
Они сидели напротив друг друга за столиком в тесном купе люксового автобуса. Аста, застыв в позе сфинкса, глядела в окно; над ней висел, прицепившись к стеклу, деймон-геккон. Антарный свет лампочки на перегородке выявлял на изуродованном лице Ионидеса все повреждения, показывая, как долго ему теперь придётся заживать. Лира подумала, что её это освещение, несомненно, тоже не красит.
–Сразу и целиком. Разумом так же, как и всем остальным. Мы всю ночь обсуждали её исследования, потом шли в постель, потом обсуждали мои… Шесть месяцев для нас больше ничего не существовало. Она разрабатывала новый метод экспериментального изучения поля Русакова. Меня интересовала математика, но я понял, что достиг пределов в этой дисциплине. Единственным способом их преодолеть была феноменология*, более или менее. Удивительно, правда? (*Феноменология—подход, предполагающий исследование вещей такими, какими они кажутся, независимо от каких-либо теоретических построений)
–Эээ… Ну да. А Пыль?
–Пыль—не поле, а частица, связанная с этим полем. Разные способы изучать один и тот же предмет. За исключением… Там всё куда сложнее. Всё в мире сложнее—кроме того, что проще.
–Ваши и её исследования дополняли друг друга?
–Да, идеально. Словно это было предначертано свыше. Иначе как вышло, что она трудилась над тем же самым, здесь же, в одном со мной учреждении?
–Изучение Пыли в некоторых местах под запретом. Это как-то влияло на вашу работу?
–Конечно. Нам приходилось быть осторожными. Она использовала дорогостоящее оборудование—ей приходилось выдумывать объяснения, чтобы оправдать время, затраченное на тот или иной эксперимент. Сам я уже тогда был человеком сомнительной репутации. Некоторые из моих статей были отозваны по указанию властей; мне пришлось дать клятву, что я больше не буду касаться этой темы.
–В общем, это было опасно для вас обоих.
–Да, и в таком небольшом учреждении, как университет, с тесным сообществом, жадном до слухов и сплетен…
–Могу себе представить.
–Но наши с ней обсуждения… Мы были как два альпиниста, которые, страхуя друг друга, взбираются на гору, куда раньше никто не поднимался. Мы с ней ушли так далеко, так высоко, что больше никто и никогда не сможет этого понять.
–И что случилось потом?
–Вам рассказать в подробностях?
–Подробности позже. Сейчас только в общих чертах.
–Ладно. Университет раздул вокруг неё скандал. Я встал на её защиту, и меня уволили. Власти хотели отправить её в тюрьму, но она сбежала и уехала из Египта неизвестно куда. Ей, конечно, пришлось бросить свою работу, команду, исследования—всё. Что до меня, то я понимал, что будет дальше: обвинение в ереси, суд с нагромождением лжи, тюрьма, а может, и хуже. Так что я отправился в порт, нашёл судно, которому требовался кок, и на следующий день отплыл в Палермо. Мне было проще продолжать мои исследования, чем ей. Не нужно ни лаборатории, ни приборов, ни помощников: только я, карандаш и бумага. Я оставил своё имя в прошлом и стал Абделем Ионидесом, переводчиком, проводником, нищим, шпионом, мелким преступником и так далее.
–А с ней что случилось? Как она оказалась во дворце нунция?
–Помните, вы меня когда-то спрашивали о людях с гор?
–Когда-то? Это было сегодня утром! Да, спрашивала.
–Она среди них. Узнав об этом, я сперва решил, что тут какая-то нелепая ошибка: это невозможно, такого просто не может быть. Но это так. И я подумал: либо она сошла с ума, либо она что-то от них получает. Я вам говорил: она одарённый учёный, физик-исследователь высшей квалификации. То, что ей требуется для этой работы, осталось в Александрии. Люди с гор—худшие из фанатиков; наука ненавистна им ещё больше, чем Магистериуму. К тому же, я очень хорошо её знаю: мы делились всем. Мы были любовниками. Она страстно увлечена физикой, но совершенно не интересуется политикой и религиозными вопросами. Если бы они узнали—если бы люди с гор могли заглянуть ей в голову,—они бы убили её на месте. А дальше я подумал: может, она хочет укрыться там, где её никто не станет искать? После Александрии ни один университет или другое серьёзное академическое учреждение не взял бы её на работу; она никогда больше не смогла бы заниматься наукой. Разве что в частной компании с большим научным подразделением, вроде «Тюрингия Поташ»,—и то вряд ли. И что же ей делать? Больше всего на свете она желает быть там, где проявляет себя Пыль. Вот почему она рядом с теми, кто хочет её уничтожить.
–Рисковая.
–Почти сумасшедшая. Но вы же видели её сегодня в тюремной камере. Она показалась вам безумной?
–Нет. Встреча с вами её потрясла, но она была абсолютно вменяема и полностью себя контролировала.
–Дараб всё тот же,—раздался с оконного стекла голосок геккона Ионидеса.
–Дараб—её деймон,—объяснил тот.
–Когда вы её сегодня увидели, увидели Лейлу—вы обрадовались?—спросила Лира.
–А как вы думаете, мисс Сильвер? Мне было страшно за неё.
–Давно вы узнали, что она сблизилась с людьми с гор?
–Два года назад. Может, три. Вначале я решил, что это невозможно, но потом задумался, и теперь понимаю, ради чего. Не потому, что она с ними согласна, а по той же причине, по которой я поступил к вам на службу, мисс Сильвер.
