Но его деймон…

Она с дикими глазами металась в ужасе по часовне из угла в угол, взвизгивая, поскуливая и то и дело припадая к земле.

Священник, склонившийся над Бранде с протянутой рукой, словно желая погладить его по голове, заметил деймона и бросился наутёк, едва не перепрыгнув через мёртвое тело. Он споткнулся и сам чуть не упал, но его подхватил мужчина из первого ряда.

Теперь всё внимание зала переключилось на деймона, которая была обязана исчезнуть; её существование противоречило природе: она вселяла ужас, словно оживший обезглавленный труп—незрячий, спотыкающийся и вновь встающий. Люди вскочили на ноги, отшатываясь; некоторые кричали от страха. Самым же жутком зрелищем были их деймоны: они цеплялись за своих людей, пряча глаза и головы, воя, скуля, визжа… Карпелин и сам чуть не лишился чувств, ощутив сильнейший прилив ужаса.

А деймон-овчарка всё бегала, припадала к земле, подпрыгивала, скреблась у дверей, выла… Глубокое сострадание, которое испытывал Карпелин и его деймон, было смешано с отвращением из-за абсолютной неправильности происходящего.

–Откройте двери!—закричал кто-то. –Выпустите скорей эту тварь наружу!

«Тварь», ещё минуту назад бывшая частью человека, сделалась для всех порождением тьмы, ночной тенью, злым духом. За спиной у Карпелина кого-то стошнило. Один из мужчин, более отчаянный, чем другие, бросился к дверям часовни, но прежде, чем он их открыл, деймон в панике прыгнула на дверную ручку, и он, вскрикнув, отдёрнул руку.

Издаваемые ею звуки очень напоминали речь, но не немецкую, не французскую и вообще не европейскую. Карпелину невольно представилась выжившая после какой-то страшной катастрофы, воющая на развалинах деревни у тел своих мёртвых детей.

Мужчина дёрнул за ручку снова. В этот раз дверь распахнулась, и большинство присутствующих немедля бросилась к ней, толкаясь в попытках поскорее выйти наружу. Представлявший оратора священник был среди первых. Деймон забилась под стол для причастия и съёжилась там в самом тёмном углу, уронив голову и словно пытаясь похоронить свою морду под каменным полом.

Карпелин, человек любознательный и к тому же шпион, покинул часовню последним.

Его деймон-мышь прошептала: «Почему она не возле него? Почему она на него даже не смотрит? Она боится его больше, чем кого-либо другого».

Капелин понимал, о чём она. «Она боялась его, ещё когда он был жив»,—шепнул он в ответ.

«С ними с самого начала было что-то не так»,—заключила она.

Снаружи послышались громкие голоса, что-то объяснявшие, спорившие, требующие. Карпелин понял, что в часовне в любой момент могут появиться представители власти. Ему пришла в голову мысль: он опустился на колени, сложив руки в молитвенной позе. И вовремя: в дверях уже маячили люди в форме и с оружием.

Возможно, это была полиция, но внешне они больше походили на военных. Карпелин увидел на рукавах нашивки Управления Праведного Долга, почти такие же, как у некогда внушавшего страх Дисциплинарного Суда Консистории.

Первый из них, оглядевшись, заметил Карпелина, но тут же был оттеснён другим, который указал на дрожащего под столом деймона:

–Вон эта тварь! Гляди!

Опять «тварь»… Четверо или пятеро мужчин, подняв винтовки и рассредоточившись по всему периметру, двинулись к столу. Их деймонам, также имевшим облик собак, происходящее явно не нравилось: две из них даже пытались отступить, но тщетно.

–Эй!—позвал один из мужчин. –Выходи!

Деймон только сильнее вжал голову в пол.

Ещё один мужчина, в сержантской форме, направился к Карпелину, всё время оглядываясь на стол.

–Сэр… Сэр, пожалуйста, пройдите на выход.

Карпелин открыл глаза и взглянул на него, оставив ладони молитвенно сложенными.

–Я сказал: на выход,—произнёс сержант уже более сурово.

–Да, конечно,—ответил Карпелин. –Я вас понял. Но только не причиняйте ей вреда, ладно? Она так напугана…

–Никто не пострадает. Но вам нужно уйти. Давайте, живее!

Карпелин осторожно встал и начал протискиваться к проходу. И тут деймона Бранде что-то напугало. Она завыла, вскочила на ноги и выбежала из-под стола—отчего один из солдат перепугался и выстрелил, попав не в деймона, а в оконное стекло.

Деймона объял ужас: она со всех ног помчалась к дальней стене, словно решив, что та из бумаги, врезалась в неё и упала; морда и голова её были разбиты, но она всё ещё была жива. К ужасу добавилась боль; деймон Карпелина, жалобно пища, зарыдала, а сам он подумал, что бедное существо, должно быть, окончательно обезумело; и тут вошли ещё двое мужчин, уже в другой форме, неся с собой длинный шест с петлей из стального троса на конце.

К этому моменту сержант уже отчаялся удалить Карпелина и подключился к процессу поимки деймона. Карпелин едва мог на всё это смотреть, но решил, что кто-то же должен быть свидетелем, и, прижав своего маленького деймона двумя руками к груди, заставил себя остаться.

Деймон мертвеца отчаянно сопротивлялась, но совершенно не понимала, где она и что с ней. Её когти скользили по каменному полу, и пока мужчины пытались накинуть на её шею стальную петлю, она кричала, рыдала и выла в точности как… как человек, подумал Карпелин. Но ведь она и была человеком—конечно же, человеком; другая её половина лежала мёртвой, а эта никак не могла умереть, и собственный деймон Карпелина умоляла его сделать хоть что-нибудь, всё, что угодно, лишь бы помочь.

Но им удалось затянуть петлю, и четверо крупных, сильных мужчин потащили её к дверям. Это было для неё нестерпимо. Дверной проём был забит людьми, которые, толкаясь, заглядывали внутрь поглазеть: именно так представлял себе Карпелин поведение зрителей при публичной казни. Солдаты размахивали дубинками, расчищая путь к дверям для тех, кто тащил пленённого деймона, а она всё боролась, задыхаясь в петле…

Когда её выволокли наружу, и все эти перекошенные страхом и злобой лица исчезли, Карпелин со своим маленьким деймоном рухнул на ближайший стул; оба они рыдали от беспомощности и от горя.

* * *

Когда об инциденте сообщили Марселю Деламару, он был в саду La Maison Juste, наслаждаясь бокалом вина в обществе важных гостей.

–Останьтесь здесь, Матье,—тихо сказал он личному секретарю. –Я должен с этим разобраться.

Слухи уже разносились по городу, словно искры от неосторожно зажжённого костра, готовые воспламенить всё, что огнеопасно. Мрачная и скандальная известность Готфрида Бранде, вкупе со странными обстоятельствами его смерти, породили сенсацию, заглушить которую Магистериум не мог. Прибыв в штаб-квартиру Управления Праведного Долга спустя пять минут после получения новости, Деламар обнаружил, что у его главного входа уже стоит небольшая толпа.

–Месье Президент!—услыхал он, узнав голос Теофила Энгельмана, журналиста, специализировавшегося на религиозных темах, и в его голове тут же возник вопрос: если поговорить с ним сейчас—это пойдёт на пользу или во вред?

Он остановился и тяжело вздохнул.

–Добрый день, Теофил. Неприятный повод.

–Знали ли вы, месье Президент, что собирался сказать Готфрид Бранде в своей лекции?

–Святые небеса! Нет. Мы не занимаемся цензурой. Профессор Бранде, был, конечно же, совершенно свободен говорить всё, что хочет, и мы бы с большим вниманием выслушали мнение этого выдающегося ученого.

–А его деймон…

–Простите, Теофил, но в сложившихся обстоятельствах я ничего не могу сказать, пока сам не изучу это дело.

–Она жива или мертва? Намерены ли вы умертвить эту тварь? Вы собираетесь её усыпить?—раздались другие голоса.

Они звучали с разных концов толпы, которая уже разрасталась. Деламар поднял руку, покачал головой, печально улыбнулся и дал своему эскорту знак расчистить путь к дверям здания. Его деймон-сова раскрыла крылья и пару раз ими взмахнула, демонстрируя редкое для неё раздражение.

–Ну?—сказал Деламар резко, обращаясь к дежурному офицеру.

–Сюда, месье пре…