Птица пока его не заметила, но, если не начать атаку немедленно, шанс на внезапность будет неотвратимо упущен. Пан неистово извивался, проталкивая своё тело вперёд. Последний рывок—и он уже в водовороте борьбы, под водой, достаточно близко, чтобы ощутить, как в ужасе бьётся первое существо, пытаясь вынырнуть и глотнуть воздуха.

Почувствовав, что его морда ткнулась в чешуйчатую лапу птицы, Пан схватил её зубами. Птица оглушительно крикнула и отпустила существо, которое, извернувшись, освободилось из её хватки.

Выгнув тело и круто развернувшись, Пан бросился на птицу спереди и вцепился зубами и когтями ей в голову. После чего, извиваясь, отплыл, сделал несколько ложных выпадов, заставив птицу крутить головой, чтобы его отследить, а затем вновь ринулся вперёд—хлеща по воде всем телом, хлеща хвостом, точно змея—и сомкнул свои сильные челюсти на её клюве.

Но они смогли захватить только его край. Птица металась из стороны в сторону; Пан держал клюв, зная, что нужно его отпустить, чтобы перехватить покрепче, и ощущая всю мощь этой твари в хлопании её огромных крыльев. Он чувствовал каждое движение своего противника, и в ту короткую долю секунды, когда птица подняла крылья, а у её тела не было инерции, он разжал челюсти, рванулся вперёд и вновь сомкнул свои острые зубы-иглы на клюве, но уже выше. Теперь их придётся держать там до конца.

Но она всё ещё могла бить могучими крыльями, хоть они и намокли, и царапать его вонючими грязными когтями, впитавшими запах падали, которую они разрывали на протяжении всей её жизни. В своих диких метаниях она чуть не утащила Пана под воду, где он мог задохнуться и утонуть меньше, чем за минуту.

Но у него тоже были острые когти. Всем весом повиснув на клюве, он драл ими всё, до чего мог дотянуться: грудь, крылья, горло, глаза, а тварь продолжала издавать свои непристойные булькающие вопли, тряся головой в попытках его сбросить; бросаясь—вместе с Паном—туда и сюда, из воды и в воду, на берег и обратно; плескаясь, крутясь, хлопая крыльями.

Челюсти Пана свело болью от напряжения, он задыхался от гнилостного вкуса и запаха, исходившего от головы птицы, и получил несколько жестоких ударов её ногами и крыльями. Он был почти на пределе сил, когда вдруг почувствовал, как птица разом обессилела. Её тело обмякло и рухнуло в воду.

Ему пришлось изо всех сил тянуть и выворачивать челюсти, извлекая зубы из покрытого кератином клюва; он уже стал опасаться, что враг, им убитый, его утопит; но в конце концов клюв развалился у него во рту, и Пан остался в воде один, измученный и потрясенный. Он смотрел, как мёртвое тело плывёт в темноту, и думал: Лира, конечно же, чувствовала, что происходит.

Раздался шум крыльев поменьше, и первое существо приземлилось на берег неподалёку. С огромным трудом выбравшийся из воды Пан лежал на траве, тяжело дыша.

В лунном свете ему открылось нечто невиданное. У неё были крылья, но это была не птица; четыре когтистых лапы, как у льва, но это был не лев. Она была размером с домашнюю кошку; её орлиная голова, крылья и грудь были покрыты перьями, остальное—мехом; и, как и Пан, она была ранена. По её боку шла глубокая кровоточащая царапина.

–Я обязана тебе жизнью,—прошептала она.

По-английски… Она знает английский?

–Ступай в воду,—сказал Пан, как только увидел её рану. –Немедленно. Тебе нужно как можно быстрее это промыть.

–Тогда и тебе тоже,—ответила она. –Но ты в воде как дома, а я нет. Ты должен мне помочь.

Она говорила глубоким низким голосом с лёгким акцентом, напоминавшим персидский. Вдвоём им удалось промыть её рану от крови и оставленной там птицей грязи, а потом Пан промыл и свои. С высоты по-прежнему доносились крики этих птиц, но всё тише, словно они удалялись.

–Кто они такие?—спросил Пан.

–Огхаб-горги с гор Тянь-Шаня.

–Но ведь дотуда, кажется, две тысячи миль… Что они здесь делают?

–Ищут войну. Меня зовут Гуля. А тебя? И ты ведь деймон. Почему ты один?

–Я Пантелеймон, деймон Лиры Силвертонг. Иду в пустыню Карамакан искать то, что она потеряла. Так что насчёт этих птиц?

–Огхаб-горги прилетели искать войну. Возможно, они чувствуют её ещё до того, как она началась. Они способны учуять кровь за пять тысяч лиг, через пески и степи.

–Я их всё ещё слышу. Они что, дерутся друг с другом?

–Нет. Их гонят мои родичи. Мы не потерпим рядом с собой этой мерзости.

Лёжа неподвижно, Пан прислушался к отдалённому шуму, доносившемуся с большой высоты. Его отдельные крики стали тише, а центр сражения удалялся.

–А кто твои родичи? Что вы за существа?

–Грифоны. Я такая маленькая, потому что на мне лежит проклятие. Мне уже семь лет, но я не вырасту до нормального размера, пока не убью колдуна, который его наложил.

–Как долго живут грифоны?

–Несколько сотен лет.

–А каков ваш нормальный размер?

–Больше, чем самая крупная в мире лошадь.

–Откуда ты знаешь английский?

–Я знаю все языки.

–А ваше королевство… Мы сейчас в нём, оно здесь?

–Наше королевство простирается от Чёрного моря до Камчатки и от Гиммалей до Таймыра. Это внешнее королевство. Внутреннее ещё больше, оно включает Солнце, Луну, планеты и звёзды.

–Внутреннее больше внешнего?

–Это свойство вообще всех вещей.

Пан задумался над её ответом. Он понимал, почему это может быть правдой.

–Слышишь? Они бежали,—сказала Гуля.

Небо молчало. Мелкая живность, обитавшая в прибрежных зарослях, постепенно приходила в движение, словно сбрасывая оцепенение, вызванное шедшей наверху битвой. Вскоре Пан услыхал и ещё кое-что: свист ветра в перьях, хлопанье огромных крыльев и продолжительный победный крик.

Гуля подняла голову, расправила крылья и сделала ими резкий взмах, стряхнув последние капли воды. Пан видел её огромную гордость, смешанную с неискоренимым стыдом, и понял, что сейчас ею восхищается.

–Жди здесь,—сказала она ему. –Сохраняй спокойствие и почтительно поклонись, когда они приземлятся. Не говори ничего, пока тебя не спросят.

Она вскочила на свои львиные лапы и взмыла в воздух. Её маленький силуэт сделал над рекой несколько восходящих кругов, ловя слабый ветер, и исчез в темноте.

Лёжа на берегу и расслабив, насколько возможно, мышцы, Пан занялся ревизией своих физических травм, а также тех составляющих, из которых состояла его внутренняя усталость. Он потягивался, изгибал спину, двигал челюстью и пытался понять, что он скажет родичам Гули, а что ему следует скрыть.

Прошло несколько минут, прежде чем он услышал в небе над собой голоса и ощутил порыв ветра, а затем на берег опустились два… три… четыре огромных зверя. Пан видел на фоне звёздного неба концы их громадных крыльев, похожие на растопыренные пальцы, их львиные лапы, вздыбившие траву, их дикие глаза, горевшие красным, высматривая его среди теней. Они сидели перед ним, подобные сошедшим с персидского храма каменным изваяниям. Ему не понадобилось вспоминать, как себя вести: он вскочил на ноги, поскольку не мог от этого удержаться, и склонил голову, поскольку был потрясён.

Последней явилась маленькая Гуля, приземлившаяся между ним и остальными. Придав телу вертикальное положение, она взмахнула крыльями, зависла на мгновение в воздухе и опустилась на траву легко, как птичка-крапивник.

–Пантелеймон,—сказал один из грифонов; Пан не понял, какой. Всё вокруг, казалось, дрожит от этого голоса, звучащего через орлиное горло из мощной львиной груди.

Пан вновь склонил голову, уже из вежливости, но затем высоко её поднял, обводя взглядом одну за другой их могучие фигуры.

–Меня зовут Пантелеймон,—произнёс он, думая про себя, что он должен не подвести Лиру и продемонстрировать её уверенность и харизму в наилучшем виде. –Хотел бы поблагодарить вас за то, что вы прогнали этих птиц, названия которых я не помню. Надеюсь, ни один из вас не пострадал в битве.

–Говори короче,—сказала ему Гуля тихо.

–Что потеряла Лира Силвертонг?—спросил один из грифонов.