Похоже, она не допускала и мысли, что Пан или сам Малкольм воспримут назначенную ему судьбу иначе, как великую честь. Когда она улетела, Пан принялся было в ярости драть когтями траву, но тут же утихомирил себя, заметив, что Малкольм открыл глаза и оглядывается по сторонам. Пан вспрыгнул на камень рядом с ним.

–Ты проснулся?

–Я не спал. Просто рассматривал кое-что.

–Ладно. Слушай, беда! У грифонов есть королева, прямо вот настоящая, полновластная. И они намерены забрать тебя к ней: она хочет поместить тебя в свою сокровищницу. Поскольку ты сделан из золота. Или ты пахнешь золотом—как-то так… Отказать невозможно. Шутить—даже не думай. Они очень страстные, очень гордые, очень импульсивные. Я добьюсь, чтобы они взяли и меня, и буду говорить от твоего имени. Думаю, лучше всего тебе быть таким же гордым, таким же требовательным, ставить условия. Веди себя так, словно ты—принц: подобные вещи им близки.

–Сделан из золота? Я?

–Твои волосы, твоя кожа. Как ты не поймёшь: это действует на них гипнотически.

Малкольм пригладил волосы и надул щёки.

–А как же Лира?

–Ну, если Аста с ней …

–Скажем так—для меня большое облегчение это знать.

–Нам следует держаться вместе. Я буду твоим—не знаю—слугой или вроде того.

Малкольму эта идея, похоже, не слишком понравилась.

–А что ты вообще делал в Алеппо?—продолжил Пан.

–Искал Лиру, конечно. Ну и шпионил: выяснял насчёт «Тюрингия Поташ». Мы туда вот только приехали… Но в основном искал Лиру.

Пан огляделся. В движениях грифонов появилась некая целеустремленность; похоже, им вот-вот предстоит отправиться.

–Гуля!—позвал он.

Заслышав голос Пана, маленький грифон немедленно полетела к ним.

–Мы сделаем вот как,—сказал ей Пан. –Я буду сопровождать Малкольма всегда и везде. Нам должен быть обеспечен перелёт с удобствами и человеческая еда: как минимум, мясо горячего приготовления, хлеб и фрукты. Вам всем следует обходиться с Малкольмом с величайшим уважением. И со мной тоже, поскольку я—его слуга.

–Но…

–Так всё и должно быть, Гуля. Если королева Шахрнаваз узнает, что с нами непочтительно обошлись, какое наказание она тебе назначит?

–Нет-нет, Пан, пожалуйста, не надо. Само собой, вам будут обеспечены хорошие условия. Очень хорошие. Даю слово.

–Что ты имела в виду, когда сказала: мы всегда знали, что этот человек придёт?

–Человек из золота. Мы знали о нём всегда. Он часть будущего, жившая в прошлом.

–Так и есть,—подтвердил Малкольм. –А теперь ответь: ваш народ разговаривает только словами, или и картинами тоже?

Пана такой вопрос озадачил, но Гуля, кажется, поняла.

–Нам знакомы оба способа, но, когда мы хотим сказать что-то вечное, мы говорим картинами.

–Но как вам удаётся…— начал было Пан, но запнулся, увидев от Малкольма предупреждающий жест.

–Передай товарищам, своим собратьям-грифонам,—сказал Малкольм,—что я—золото не только по плоти; я также принёс вам золото знаний—подлинное—которое и передам вам после беседы с Её Величеством королевой Шахрнаваз. Ради этого я и пришёл. Однако мой спутник и компаньон Пантелеймон должен иметь свободу оставаться со мной либо отправляться, куда ему нужно, в любое время.

–Хорошо,—ответила Гуля. –А ты и вправду философ и мастер-ремесленник?

–Так сказал мой компаньон?

–Да.

–Мой компаньон всегда говорит правду.

Голос Малкольма звучал уверенно и спокойно, создавая впечатление полного владения ситуацией.

Гуля склонила голову.

–Я вернусь, когда мы будем готовы отправиться,—сообщила она, улетая.

Малкольм обернулся к Пану.

–Ты сказал им, что я философ? И, вдобавок, ремесленник?

–Ну… А что, разве нет?

Малкольм смерил его укоризненным взглядом. Пан чуть не сгорел от стыда, но спустя пару секунд пришел в себя и спросил:

–А что ты подразумевал под «говорить картинами»? Она тебя поняла, а я нет.

–Я хотел выяснить, доступно ли им, помимо буквального, метафорическое понимание вещей.

–А… а что она понимала под «сказать вечное»?

–Именно это. Вечное—это то, для чего время как бы не существует. Речь может передавать различные времена—в отличие от картин, где время всегда одно: настоящее. Грифоны, очевидно, видят эту разницу. Мне интересны способы, которыми они постигают окружающий мир. Создают ли они сами предметы обихода, картины, занимаются ли искусствами и ремеслами?

–Когда ты сказал: «постигают», ты имел в виду что-то вроде языка, использующего картинки? В смысле, для передачи идей—как в алетиометре?

–Да. Лира взяла его с собой, когда уходила?

–О, она бы его ни за что не оставила. Он был с нами всегда и везде. Гляди: кажется, нам предстоит путешествовать на спине принца Кешвада!

Малкольм встал и надел на плечи рюкзак. Принц кружил прямо над ними. Большинство грифонов, взлетев, уже ушли ввысь, но двое—адьютанты или телохранители—оставались с Кешвадом.

Принц спланировал к ним, приземлился и лёг невдалеке в позе сфинкса с высоко поднятой головой. Словно сошедший с гигантского средневекового герба, он лежал неподвижно, дожидаясь, пока Малкольм с Паном взберутся на его спину. Глубокая выемка между крыльями давала более чем достаточно места, чтобы удобно устроиться там, где львиная шерсть переходила в орлиные перья—а затем поднялись и расправились обширные крылья, путешественники почувствовали, как напряглось тело грифона, ощутили работу его могучих мышц, и, взмыв высоко в небо, понеслись на восток, за тысячу миль, к вершине горы Дамаванд.

* * *

Похваставшись полученным от Мустафы-Бея документом, Лира, однако, опасалась пользоваться им так скоро, к тому же прямо здесь, возле резиденции знаменитого торговца. В нескольких сотнях миль отсюда он бы пригодился, но тут, в Алеппо, это было бы просто неловко.

Что ж, нужно исхитряться. Для начала им с Астой следует выяснить, куда увезли Ионидеса, а затем думать, как его оттуда выручить. До той ночи в Аль-Хан аль-Азраке она бы автоматически потянулась к алетиометру, но теперь… На мгновение Лира вспомнила про «Мириораму», но она плохо её знала, а времени изучить настолько, чтобы можно было ею пользоваться, не было, даже если…

–Те солдаты,—сказала Аста. –Они же представляли какую-то власть. Раз это не полиция, то, может… Ты не заметила на их фургоне никаких опознавательных знаков? Эмблема, буквы—что-нибудь такое?

–Да, точно. На водительской двери поверх камуфляжа было что-то вроде эмблемы. Я ещё подумала: как странно, что она здесь, ведь я её, кажется, знаю. Это изображение римской масляной лампы с пламенем на конце.

–Прямо как у Малкольма в школе: там была такая Лига Святого Александра…

–Управление Праведного Долга!

–Так они теперь называются?

–Думаю, да. Когда я бежала из Кингс-Линн на пароме, там были констебли с такими же эмблемами на значках. В точности. Что ж, значит, и тут они. Интересно…

–Там, на пароме—они пытались тебя арестовать?

–Арестовали бы, если бы я их не надула. Здесь у меня такой трюк, думаю, не пройдёт.

Немного не дойдя до выхода, они остановились, чтобы проверить улицу. Послеполуденный зной достиг своего пика, но движение было оживлённым, а на тротуарах по-прежнему людно.

–Там на перекрёстке полицейский,—сказала Аста и вспрыгнула на столб у ворот, желая осмотреться получше.

Лира подошла ближе. Это был не регулировщик: скорее, постовой. Лира быстро пошла к нему, чтобы расспросить—не дожидаясь, пока ей помешает нарастающее волнение, и зная, что Аста тотчас спрыгнет и займёт положенное ей место.

На одном бедре у молодого мужчины висел пистолет, на другом—дубинка, к поясу были прикреплены наручники, а к портупее—какой-то портативный антарный прибор. Его деймон, немецкая овчарка, поднялась на ноги и тихо зарычала, едва Лира приблизилась.

–Простите, сэр…—сказала она по-английски.

–Что вы хотел?—неуверенно спросил он.