Но тут с визгом тормозов у тротуара замер знакомый чёрный «Мерседес». Стекло медленно поползло вниз, и из салона на меня посмотрел Тимур. Как всегда, безупречен. Дорогой костюм, волосы уложены так, будто он только что сошёл с обложки журнала для успешных мужчин.

— Вася, сядь в машину. Нам нужно поговорить, — голос был обволакивающим, почти нежным. Тимур умел включать этот режим «заботливого мужа» по щелчку пальцев.

Я даже не шелохнулась.

— Мне не о чем с тобой говорить, Тимур. Иди домой, там тебя ждёт Алина и, возможно, очередной кредит на её новые туфли.

— Брось, — он усмехнулся. В этой усмешке промелькнуло что-то от того мужчины, в которого я когда-то влюбилась. — Посмотри на нас. Двадцать лет брака, дети, общий дом. Ты правда хочешь превратить всё это в грязное шоу в суде? Ради чего? Чтобы доказать, что ты права?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Он даже не извинился. Просто пытался надавить на «святое», используя детей как щит.

— Ради детей, Вася, — добавил он, понизив тон до доверительного шепота. — Егору и Соне не нужны скандалы. Им нужен отец и мать, которые могут находиться в одной комнате и не вызывать полицию. Давай всё обнулим. Я всё улажу с Алиной, она просто… временное увлечение. Ошибка. Вернись, и мы сделаем вид, что этого кошмара не было.

Я слушала его и вдруг осознала, что внутри меня была абсолютная пустота. Раньше я бы дрогнула и подумала бы, что семья важнее всего. Но сейчас я видела перед собой просто очень умелого манипулятора, который понял, что почва под ногами начинает шататься.

— Ошибка, говоришь? — я слегка улыбнулась. — А «Синий бисквит ноль семь» тоже был ошибкой?

Тимур на секунду замер на мнгновение и его взгляд стал острым. Он явно не понял, откуда я знаю этот пароль от его секретных счетов, и эта секундная растерянность была для меня ценнее любого извинения.

— Ты стала слишком любопытной, Вася. Это тебе не идёт.

— А тебе не идёт роль раскаявшегося грешника, — отрезала я. — Уезжай, Тимур. Нам нечего обсуждать.

Он что-то резко бросил в ответ, но я уже отвернулась. Когда Соня вышла из дверей и обняла меня, я почувствовала, как меня трясёт. Не от страха, а от странного облегчения. Я больше никогда не буду «удобной».

После того как я отвезла дочь домой, я не смогла зайти в квартиру. Меня по-прежнему преследовала тень Тимура, его слова застряли у меня в голове, и я никак не могла отогнаться от себя навязчивые мысли о том, какая же он скотина. Он так ничего и не понял, и уж точно не считал себя виноватым. Не выдержав давления тишины, я поехала на набережную.

Я шла по пустому берегу, ветер гнал серые волны, а городские огни расплывались в темноте. Я присела на холодную скамью и, наконец, дала себе волю и я заплакала. Не о муже, нет. Я плакала о той наивной девчонке, которая верила в вечную любовь и строила бизнес втайне, чтобы не задеть эго своего «великого» супруга. Я плакала от дикой усталости.

Вдруг я почувствовала на плече тяжёлую, тёплую ладонь. Я вздрогнула и резко обернулась.

Из темноты на меня смотрел Глеб. Он был без пальто, в одной рубашке, которая уже успела намокнуть. Вид у него был, как обычно, такой, будто он не спал последние три года. Лицо серьёзное, глаза пугающе сосредоточенные.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл ближе, осторожно взял моё лицо в свои тёплые ладони и большими пальцами стёр слёзы с моих щёк. Его кожа была грубой, но прикосновение неожиданно нежным.

— За каждую твою слезинку, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучал металл, — они все заплатят, до копейки и до последнего нерва.

От этих слов я замерла. В этот момент я не видела в нём циничного адвоката-бракоразводника, который живёт на эспрессо и судебных исках. Я видела мужчину, который готов выгрызть мне право на счастье.

— Почему? — прошептала я. — Зачем ты так… со мной? Ты ведь даже не знаешь меня.

Глеб коротко усмехнулся.

— Вася, за годы работы я видел любовь в её самой худшей форме. Раздел детей, поддельные справки, миллионы в офшорах. Для меня любой развод — это поле боя, где выживает тот, кто первым добьёт противника. Я привык к грязи.

Он чуть сильнее сжал мои щёки, заставляя смотреть прямо на него.

— А потом появилась ты. И разрушила мою картину этого грязного мира. Ты могла бы размазать Алину по всем пабликам Москвы, уничтожить её репутацию за один вечер. Я бы так и сделал. Но ты… ты просто дала ей шанс выползти из этой ямы.

— Это не милосердие, Глеб, — попыталась возразить я. — Это стратегия.

— Именно, — он улыбнулся. — Стратегическое милосердие. Это самое редкое качество в моём мире. Ты сильна не тогда, когда мстишь, а когда можешь не быть жестокой, имея все возможности. Это… сносит мне крышу, Василиса.

Я не знала, что ответить. Мы стояли так несколько минут, слушая шум дождя. Между нами натянулась какая-то невидимая нить. В какой-то момент он просто притянул меня к себе и поцеловал. Это не было похоже на те привычные, механические поцелуи, к которым я привыкла за двадцать лет. На меня словно обрушился шторм. В этом жесте была и жажда, и какая-то отчаянная потребность защитить меня от всего мира.

Мы вернулись в его офис почти бегом, и не разговаривая. Как только дверь за нами захлопнулась, отсекая шум города, Глеб прижал меня к стене. Его дыхание было тяжёлым, горячим и оно обжигало кожу шеи.

Я отдалась ему без раздумий. Просто потому, что впервые за долгое время почувствовала себя не «тылом», не «хозяйкой» и не «жертвой», а желанной женщиной. Я забыла, как это бывает, когда тебя хотят за то, какая ты есть.

Глеб целовал меня так, будто боялся, что я сейчас исчезну или передумаю. Его руки с жадной нежностью исследовали моё тело. Он снимал с меня одежду медленно, словно разворачивал самый дорогой подарок в своей жизни.

Это была не просто страсть, а самое настоящее освобождение. Все обиды, вся горечь предательства Тимура, всё одиночество последних лет выходили из меня вместе с этим ритмом. Глеб шептал что-то на ухо томным, хриплым голосом, но я его уже не слушала, лишь обжигающее дыхание на моей коже напоминало мне, что я ещё живу и могу быть счастлива в этом мире. Он смотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько невысказанной нежности, что у меня перехватило дыхание.

Мы лежали в полумраке кабинета на кожаном диване, тяжело дыша. Глеб прижимал меня к себе, укрывая своим телом, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Спустя некоторое время я поднялась, чтобы привести себя в порядок. Я зашла в маленькую кухню офиса и приготовила еду, которую привезла с собой.

Когда я вернулась в кабинет, Глеб сидел в кресле и смотрел в монитор. На столе снова стояла чашка с чем-то, что по запаху напоминало мазут, но называлось эспрессо. Я молча поставила перед ним контейнер с нормальным ужином и спокойно посмотрела на него.

За окном всё так же лил дождь. На столе лежали брачные контракты, распечатки переписок и чужая ненависть, аккуратно разложенная по цветным стикерам. Но сейчас, глядя на Глеба, я чувствовала, что всё это перестаёт быть центром моей вселенной.

Глеб с теплотой посмотрел на ужин, а потом на меня. Кажется, он влюбился не в мою внешность и даже не в мой характер, хотя и то, и другое он ценил. Он влюбился в то, что рядом со мной его язвительность больше не была оружием защиты. Она стала просто игрой для нас обоих.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Теперь я точно смогу уничтожить твоего бывшего. Влюблённый и сытый адвокат — самый опасный хищник.

Я улыбнулась и присела на край стола, отодвигая в сторону папку с делом.

— Завтра суд, Глеб.

— Завтра, — подтвердил он, глядя на меня так, словно я была самым главным делом в его жизни. — Завтра мы выставим им счёт за всё.

Глава 19

Кабинет Садальского давно стал для меня самым безопасным местом в городе. Странно, конечно, но именно в этих стенах, под стук дождя по панорамным окнам, я впервые за много лет чувствовала себя счастливой и желанной.