— Да, ваша честь. Выписки и ходатайство об обеспечительных мерах. Просим наложить арест на спорные активы до окончания процесса.

Вот оно.

Первая настоящая победа была совсем рядом. Я почувствовала, как во мне поднимается тёплая волна. После всех ударов, слёз, беготни по подвалам и грязных проверок, наконец мы били в ответ.

Тимур резко поднялся.

— Это клевета! — сорвался он. — Вася, ты вообще понимаешь, что творишь? Ты рушишь то, что я строил всю жизнь!

Меня будто щёлкнули по нерву.

Я встала тоже. Не сразу поняла, что сделала это.

— Ты строил? — тихо спросила я. — Тимур, ты даже крем для профитролей от майонеза отличить не можешь.

В зале повисла пауза. Судья строго посмотрела на меня.

— Громова, сядьте.

Я села. Но спина была прямая от напряжения, а Глеб чуть наклонился ко мне.

— Хороший удар, — шепнул он. — Но в следующий раз бейте через меня. Я дороже, зато законно.

Судья удалилась ненадолго, потом вернулась. Лицо у неё стало ещё более непроницаемым.

— Суд принимает к рассмотрению ходатайство об обеспечительных мерах, — сказала она. — Однако в связи с необходимостью проверки представленных сведений заседание переносится. Дата будет назначена дополнительно. Сторонам предоставить оригиналы документов и дополнительные материалы.

У меня внутри всё оборвалось. Перенос.

Это звучало как маленькая бюрократическая пауза. Но я уже понимала, что для Тимура это время вывести деньги, спрятать активы, переписать доли и продать имущество своим же людям за три копейки.

Глеб сжал губы. Впервые за всё заседание его лицо стало по-настоящему злым. Тимур же медленно улыбнулся.

Он повернулся ко мне, поправил манжету и тихо сказал:

— Видишь, Вася? Игры взрослых людей не выигрывают одним тортом.

Я посмотрела на него, потом на Глеба.

Садальский уже резко собирал бумаги, как человек, который мысленно кого-то убил и теперь выбирает место для захоронения.

Мы вышли из зала молча. В коридоре Глеб остановился, повернулся ко мне и произнёс очень спокойно:

— Теперь он побежит прятать деньги. А мы сделаем так, чтобы он сам привёл нас к тайнику. Ничего не бойся, это не проигрыш. Он думает, что выиграл первый бой, но это не так.

— Ждём, когда он совершит ошибку на радостях, — тиха сказала я, даже не повернув к Глебу голову.

— Именно, — сказал Глеб и хищно улыбнулся.

Глава 10

Утро после вчерашнего заседания началось подозрительно тихо.

Я проснулась в своей съёмной квартире и сразу насторожилась.

Никто не ломился в дверь, не звонил Садальский. Даже труба в ванной, которая обычно по утрам изображала умирающего кита, молчала.

Это было плохо.

В моей новой жизни тишина означала не покой. Она означала, что кто-то где-то уже достал лопату и выбирает место, где меня удобнее закопать.

Я лежала на продавленном диване и пыталась уговорить себя, что сегодня можно просто по-человечески позавтракать. Без судов, подвалов, охранников, заблокированных карт и беременных любовниц с лицом ангела и мозгом декоративного кабачка.

Я сама себе приготовила завтрак, на кухне пахло кофе и гренками.

Хлеб подрумянился ровно. Я натёрла его чесноком, положила сверху мягкий сыр, ломтик помидора и посыпала солью.

Я откусила и даже зажмурилась.

— Вот, Василиса Сергеевна, — сказала я сама себе с набитым ртом. — Жизнь ещё не полностью провалилась в канализацию. В ней есть хлеб, сыр и ты. Женщина с плохим характером и хорошим вкусом.

Телефон завибрировал на столе, и я замерла.

Нет, только не сейчас. Я почти поверила в мир во всём мире и чесночную гренку. На экране высветилось Соня и я взяла трубку.

— Мам, — сказала дочь таким голосом, каким обычно сообщают, что дом горит, но кот уже сам эвакуировался.

— Кто умер?

— Пока никто. Но у Алины, кажется, появился доступ к интернету и свободное время. Это опасно.

Я медленно поставила чашку.

— Что она сделала?

— Открой свой блог.

Мне сразу стало нехорошо.

Мой кулинарный блог был моей крепостью. Там не было Тимура, его ресторанного пафоса и вечной показухи. Там были лишь рецепты, прямые эфиры с кухни, советы, как спасти крем, если он пошёл хлопьями, и честные фотографии еды. Я открыла приложение и увидела ад.

Под последним постом, где я выкладывала рецепт несладких профитролей с сырным кремом, было больше трёх тысяч комментариев.

Обычно мне писали:«Спасибо, получилось», «Муж съел противень», «Дети требуют ещё».

Теперь там было другое.

«Разлучница!», «Украла бизнес у мужа!», «Позор таким женщинам!»

«Старая истеричка пиарится на беременности молодой девушки!»

«Ваши торты, наверное, такие же кислые, как ваше лицо».

Я даже обиделась.

Лицо у меня было не кислое. Уставшее, да. Злое, ну иногда. Лицо женщины, которая мысленно уже выбрала лопату для бывшего мужа, — возможно. Но кислое? Это уже к лимонам.

Я пролистала ниже. Комментарии сыпались один за другим. Одинаковые фразы, ошибки. Пустые аккаунты без фото.

Эта пустышка натравила на меня армию ботов. Алина явно купила самую бюджетную травлю. Наверное, по акции: «Тысяча оскорблений плюс два проклятия в подарок».

— Мам, ты дышишь? — спросила Соня.

— Дышу. Просто пытаюсь понять, почему меня назвали «кондитерской ведьмой». Хотя звучит неплохо, можно линейку десертов запустить.

— Не шути так, пригрозила мне дочь.

— Соня, если я перестану шутить, мне придётся начать убивать.

— Вот именно поэтому шути дозированно. Они разгоняют историю, что ты обманула папу, украла рецепты, разрушила семью и теперь хочешь оставить беременную Алину без денег.

— Как мило, что она переживает за деньги Тимура. Особенно если ребёнок вообще не от него.

— Вот, поэтому я и звоню. Егор уже едет ко мне. Мы берём ситуацию в свои руки.

— Сонь, никаких истерик в интернете.

— Мам, ну ты меня обижаешь. Я будущий пиарщик, а не пьяная тётка под новостями. Мы сделаем красиво.

— Мне уже страшно.

В дверь позвонили. Я вздрогнула от неожиданности, что чуть не уронила телефон в кофе.

— Это мы, — бодро сказала Соня в трубке. — Открывай и не паникуй. Паника плохо смотрится в кадре.

— В каком ещё кадре⁈

Но она уже сбросила.

Через минуту моя маленькая кухня была захвачена детьми.

Егор поставил на стол ноутбук, зарядку, второй телефон и пакет с булочками, Соня влетела следом.

— Так, — сказала она, снимая куртку. — У нас кризис. Кризис — это возможность. Возможность — это охваты. Охваты — это деньги. Деньги — это свобода. Все сели, работаем.

— Соня. Остановись, — я потёрла вески, пытаясь понять, о чём вообще речь.

Егор молча сел и начал быстро печатать.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри становится теплее. Мой семейный спецназ.

— Я всё ещё ваша мать, — напомнила я. — Формально я могу запретить вам участвовать в этом цирке.

Егор поднял глаза.

— Мам, тебе сорок два. Нам девятнадцать, мы выросли в интернете. Для тебя бот — это сломанный кухонный комбайн. Для нас скучная добыча.

— Убедительно.

Соня листала комментарии.

— Алина тупая. Она не подготовила нарратив.

— Переведи с пиарского на человеческий, — тихо попросила я, встав за спиной дочери.

— Она врёт без системы, — пояснил Егор. — Одни боты называют тебя разлучницей. Хотя разлучница тут как бы она. Другие пишут, что ты украла рецепты у отца, но отец вообще не повар. Третьи жалеют беременную. Слишком много линий атаки, всё размазывается.

— Зато гадко, — сказала я и шмыгнула носом.

— Гадко — это эмоция, — сказала Соня. — А эмоцию можно перепаковать.

Я села напротив них и скрестила руки.

— Что вы хотите сделать?

Дочь очень недобро улыбнулась. Я знала эту улыбку. Такая же была у меня, когда я размазывала синий бисквит по пиджаку Тимура.

— Мы не будем оправдываться, — сказала Соня. — Это слабая позиция. Мы покажем, как тебя травят боты любовницы мужа, пока ты спокойно печёшь кекс. Люди любят, когда умный человек не орёт, а бьёт красиво.