Возвращаюсь на кухню и сажусь перед ноутбуком. Завтра работа. Завтра документы. Завтра юрист. Завтра снова надо быть адекватной. Не железной. Просто адекватной. Как сказала Елена Павловна.

Проверяю почту.

Там сообщение от Марины из HR. Короткое: юридический отдел подготовил ответ на письмо Максима, мне ничего дополнительно делать не нужно. Хорошо. Еще одно место, где не надо тушить пожар собственными руками.

Потом открываю рабочий чат.

Сообщение от Власова пришло час назад, но я не видела из-за выключенного звука.

«Завтра в 9:15. Южный блок. И не приходите без завтрака».

Я смотрю на эту фразу и устало улыбаюсь.

Не «как вы». Не «держитесь». Не «я рядом». Просто южный блок и завтрак. В его исполнении это, видимо, почти забота, но такая, чтобы никто не расслаблялся.

Я набираю:

«Буду. Завтрак постараюсь».

Стираю «постараюсь».

Он же придерется.

Пишу:

«Буду. Позавтракаю».

Отправляю.

Ответ приходит через минуту:

«Принято».

Вот и весь разговор.

И почему-то этого достаточно.

Я уже собираюсь закрыть ноутбук, когда в комнате Дани коротко вибрирует телефон.

Я замираю.

Потом встаю и иду туда.

Даня сидит на кровати, держит телефон в руках. Лицо белое.

— Мам…

Я забираю телефон.

С того же неизвестного номера пришло новое сообщение.

На этот раз не текст.

Фото.

Я и Кирилл Сергеевич на ступенях суда. Момент пойман удачно — слишком удачно. Он слегка наклонился ко мне, я смотрю на него снизу вверх. Со стороны можно придумать что угодно, если очень захотеть. А Кристина явно захотела.

Под фото подпись:

«Мама тоже уже выбрала новую семью. Просто она тебе врет».

Глава 23. Не новая семья

Я смотрю на фотографию в Данином телефоне и думаю, что если бы злость можно было налить в кастрюлю, у нас бы на плите сейчас не суп грелся, а что-то гораздо более опасное. Причем без крышки.

На фото я и Кирилл Сергеевич у суда.

Момент выбран не случайно. Конечно, не случайно. Он чуть наклонился ко мне, я смотрю на него снизу вверх, лицо у меня уставшее, растерянное, а со стороны, если очень постараться и иметь достаточно грязное воображение, можно придумать любую историю. Хоть про роман, хоть про новую семью, хоть про то, что я прямо на ступенях суда выдала детей бабушке и пошла выбирать себе другого мужчину.

Под фото подпись:

«Мама тоже уже выбрала новую семью. Просто она тебе врет».

Я медленно выдыхаю.

Хорошо, что телефон у меня в руках. Потому что если бы он сейчас был у Кристины, я бы, наверное, впервые в жизни всерьез задумалась, насколько сложно попасть по человеку папкой с документами. Папка тяжелая. Документов много. Удар был бы убедительный. Но, к сожалению, у меня дети, суд и необходимость оставаться адекватной. Елена Павловна сказала: не железной, а адекватной. Вот и стою. Адекватная. С телефоном восьмилетнего сына, которому взрослая беременная женщина присылает фото моей спины у суда и пишет про новую семью.

— Мам? — тихо говорит Даня.

Я поднимаю глаза.

Он сидит на кровати, весь напряженный, как будто ждет, что сейчас выяснится что-то страшное. Соня стоит в дверях с зайцем. Мама позади меня. Все смотрят на меня. И я понимаю: сейчас нельзя сорваться. Не потому, что мне нельзя злиться. Можно. Еще как можно. Если бы злость считалась спортом, я бы уже взяла разряд. Но дети сейчас смотрят не на Кристину, не на Максима, не на суд. На меня. И если я развалюсь, они тоже посыплются.

Сажусь на край Даниной кровати.

— Это Кирилл Сергеевич, — говорю спокойно. — Мой начальник. Он был сегодня в суде как свидетель.

— Я знаю, — отвечает Даня. — Ты говорила.

— Он не моя новая семья.

Слова приходится произнести прямо. Без намеков и взрослой дипломатии. Иногда детям не нужны красивые обходные дорожки. Им нужна нормальная табличка: вот здесь правда, вот здесь чужая манипуляция.

Даня смотрит на фото.

— А почему он так стоит?

Я тоже смотрю. Ну да, стоит он… неудачно для моей правовой и материнской репутации. Чуть ближе, чем надо бы на фото. Хотя в реальности там был холод, ступени суда, моя папка, его обычное спокойствие и разговор о том, что водитель будет поблизости. Но фотография не показывает контекст. Фотография вообще подлая штука. Вырежь секунду из жизни — и можно наврать на целую книгу.

— Потому что мы разговаривали, — говорю я. — Он сказал, что может довезти меня домой. Я отказалась.

Даня резко смотрит на меня.

— Почему?

Вот вопрос. Восемь лет, а бьет точно.

— Потому что хотела сама доехать.

— А он обиделся?

— Нет.

— Почему?

Я усмехаюсь совсем чуть-чуть.

— Потому что взрослые нормальные люди не обижаются, когда им говорят «нет».

Мама за моей спиной очень выразительно молчит. Настолько выразительно, что я даже без поворота понимаю: она сейчас внутренне аплодирует этой фразе и одновременно думает о Максиме. У нас в доме теперь любое упоминание нормального взрослого поведения автоматически бросает тень на бывшего мужа. Не моя вина. Сам старался.

Даня снова смотрит на фото.

— А он тебе нравится?

Вот тут я все-таки на секунду теряюсь.

Потому что могла бы сразу сказать «нет». Быстро. Удобно. Для суда, для ребенка, для себя самой. Но я не хочу врать сыну так, чтобы потом эта ложь встала между нами. И в то же время он не должен нести на себе мои взрослые чувства, даже если они пока сами толком не знают, чувства они или просто усталое желание рядом с кем-то не держать оборону.

— Я его уважаю, — говорю после паузы. — Он мне помогает по делу. Он ведет себя порядочно. Но это не значит, что он моя новая семья.

— А если потом будет? — спрашивает Соня из дверей.

Я поворачиваюсь к ней.

Заяц прижат к животу. Лицо серьезное. Пять лет, а вопросы такие, что взрослый психолог не сразу подберет удобный стул.

— Если когда-нибудь в моей жизни появится мужчина, — говорю медленно, — это не будет значить, что я выбрала новую семью вместо вас. Вы не заменяетесь. Ни папиным новым ребенком, ни моим… кем-то. Дети не меняются на взрослых. Никогда.

Соня молчит, потом подходит ближе и садится рядом со мной.

— А папа поменял?

Сердце сжимается.

Вот как ей ответить? Как объяснить пятилетнему ребенку разницу между «папа сделал плохой выбор» и «папа тебя заменил», если взрослая часть меня сама до сих пор иногда не может отделить одно от другого? Максим не перестал быть их отцом. Но вел себя так, будто дети — часть борьбы. А ребенок чувствует не юридические формулировки, а то, что папа пришел в школу с чужой тетей и новым ребенком в животе.

— Папа сделал много неправильного, — говорю я. — Но это не значит, что ты стала ему не нужна. Просто сейчас он сам запутался и делает больно.

— А тетя Кристина делает специально? — спрашивает Даня.

Я смотрю на телефон.

На фото.

На подпись.

— Да, — говорю я. — Это она сделала специально. И это плохо.

В комнате становится тихо.

Не страшно-тихо. Скорее так, будто мы все признали очевидное. Иногда взрослые делают плохие вещи специально. Не потому, что не поняли, не потому, что случайно, не потому, что «на нервах». Специально. И это надо называть. Не орать, не проклинать, не устраивать спектакль, но называть.

— Что теперь? — спрашивает Даня.

Вот за этот вопрос мне хочется обнять его и одновременно отвезти куда-нибудь в нормальное детство, где «что теперь» относится к разбитой чашке, а не к угрозам взрослой женщины.

— Теперь я сделаю скриншот, — говорю я. — Отправлю юристу. Этот номер заблокируем. И завтра будем решать, как через суд запретить ей писать вам и приближаться без моего согласия.

— А папа?

— Папе я тоже отправлю. Пусть знает.

— Он скажет, что это не она?