Юриста звали Елена Павловна.

Я ожидала суровую женщину в очках, которая будет говорить словами вроде «имущественные правоотношения» и смотреть на меня так, будто я сама виновата, что десять лет не думала о документах. Но Елена Павловна оказалась невысокой блондинкой лет сорока пяти, в ярко-синем костюме и с улыбкой, от которой хотелось одновременно довериться и спрятать кошелек. Профессиональная улыбка. Опасная.

— Алина? Проходите. Мама ваша звонила, вкратце ситуацию рассказала.

Я села напротив и внезапно почувствовала себя как в школе у директора. Только вместо двойки — развод, вместо дневника — свидетельства о рождении детей.

— Она могла… немного эмоционально.

— Все мамы эмоционально. Это нормально. Расскажите сами.

И я рассказала.

Сначала сбивчиво. Про ресторан, детей, разговор ночью, свекровь, такси, сообщения. Потом выложила телефон, показала скриншоты. Елена Павловна смотрела, иногда задавала уточняющие вопросы, записывала что-то в блокнот. Не ахала, не жалела, не говорила «бедная вы». И мне неожиданно стало легче. Видимо, жалость — это хорошо, когда ты уже лежишь под пледом. А когда надо действовать, лучше человек с блокнотом и деловым лицом.

— Квартира на ком? — спросила она.

— На Максиме. Куплена до брака.

— Машина?

— Тоже его. Сейчас у нас была одна общая, но оформлена на него.

— Ваши доходы?

Я помолчала.

— Никаких.

Сказать это вслух было неприятно. Прямо мерзко. Как будто я призналась не в финансовой зависимости, а в какой-то постыдной болезни. Никаких доходов. Тридцать пять лет, двое детей, образование, когда-то опыт работы, и никаких доходов. Здравствуй, взрослая жизнь, я немного задержалась в декрете длиной в десятилетие.

Елена Павловна подняла на меня глаза.

— Это поправимо.

— Правда?

— Конечно. Неприятно, сложно, но поправимо. Вас сейчас интересуют развод, определение места жительства детей, алименты и порядок общения отца с детьми. Плюс, если есть совместно нажитое имущество, будем смотреть.

— А он может забрать детей?

Вот этот вопрос я выдавила почти шепотом.

Юрист отложила ручку.

— Теоретически требовать может всё что угодно. Практически — дети всю жизнь были с вами, вы основной ухаживающий родитель, сейчас они находятся у вашей матери в нормальных условиях. Вам нужно вести себя спокойно, не препятствовать разумному общению с отцом, фиксировать угрозы, не срываться в переписке и как можно быстрее показать, что вы планируете работать и обеспечивать детям стабильность.

Работать.

Вот оно.

Слово упало на стол между нами тяжелым кирпичом.

— Я хочу работать, — сказала я. — Я давно хотела. Но…

— Муж не хотел?

Я кивнула.

Елена Павловна усмехнулась.

— Классика жанра. Сначала «сиди дома, я обеспечу», потом «ты без меня никто». Очень удобная схема, если не для вас.

Я почему-то облегченно выдохнула.

Вот да. Именно. Схема. Не моя личная глупость, не моя уникальная бездарность, не то, что я одна такая дура поверила мужу. Схема. От этого не легче, но хотя бы не так одиноко.

— С чего мне начать?

— С заявления на развод. С заявления на алименты. И с резюме.

Я невольно поморщилась.

— Я боюсь, меня никуда не возьмут.

— Возможно, не сразу.

Спасибо, утешили. Люблю честных людей, но иногда их хочется слегка придушить папкой.

— Но возьмут, — добавила она. — Если не будете ждать идеального варианта. Вам сейчас нужна не работа мечты, а точка опоры.

Точка опоры.

У меня сразу в голове всплыл Архимед с его «дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». У меня запрос был скромнее. Дайте мне точку опоры, и я переверну свою жизнь хотя бы так, чтобы она не лежала носом в грязи.

— Я составлю вам список документов, — сказала Елена Павловна. — И еще. Не встречайтесь с мужем наедине. Все разговоры либо письменно, либо при свидетелях. Любовнице не отвечайте. Свекрови тоже лучше не отвечайте, если не по делу. И не пускайте их в дом матери без вашего согласия.

— Он сказал, что приедет.

— Пусть приезжает. Вы не обязаны открывать.

— Он будет давить.

— Конечно, будет. Он теряет контроль.

Я замерла.

Вот это слово попало прямо в центр.

Контроль.

Не семью он теряет. Не любовь. Не жену. Контроль. Над моими деньгами, моим временем, детьми, моими решениями, моими страхами. И, кажется, именно контроль был для него важнее всего.

Когда я вышла от юриста, на улице светило солнце. Нагло так светило, будто у него ничего не случилось. Мокрый асфальт блестел, люди шли по своим делам, кто-то смеялся у кофейни, мужчина в куртке нес букет цветов, и мне вдруг стало обидно на весь мир. Как он может продолжать? У меня тут развод, вообще-то. Могли бы хотя бы тучи включить для атмосферы.

Я зашла в ближайшую кофейню, заказала самый дешевый кофе и села у окна. Открыла на телефоне старое резюме.

Последнее место работы — десять лет назад.

Я смотрела на экран и чувствовала, как меня накрывает паника. Что писать? «Умение одновременно варить суп, проверять уроки и не убить мужа за фразу “а что ты весь день делала?”»? «Навык ведения переговоров с пятилетним ребенком, который хочет надеть платье Эльзы в минус десять»? «Опыт кризисного менеджмента при температуре 39, отключенной воде и муже, который на совещании»?

Смешно.

Только почему-то не очень.

Я начала заполнять.

Образование. Опыт работы до декрета. Курсы, которые когда-то проходила онлайн и почти забыла. Навыки. Коммуникабельность. Стрессоустойчивость.

На слове «стрессоустойчивость» я зависла.

Потом хмыкнула.

Если после вчерашнего я еще сижу в кофейне, редактирую резюме и не бросаюсь на прохожих, стрессоустойчивость у меня прекрасная. Можно сразу выделить жирным.

Телефон завибрировал.

Я напряглась, ожидая Максима, но это была мама.

— Да?

— Алина, только спокойно.

Вот никогда, никогда после этих слов ничего спокойного не бывает. Ни разу. Это как «нам надо поговорить», только материнская версия.

— Что случилось?

— Максим приехал.

Я закрыла глаза.

Конечно. Десяти он не дождался. Или дождался? Я посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Ну да, мужчина проявил выдержку. Почти подвиг.

— Дети?

— Даня в школе, Соня со мной. Он требует ее увидеть.

— Не открывай.

— Я и не открываю.

На фоне послышался приглушенный мужской голос. Низкий, злой. Максим.

— Мам, что он говорит?

Мама помолчала.

— Что если я сейчас не открою дверь, он вызовет опеку.

Кофе в стаканчике у меня вдруг стал совершенно не нужен.

Я медленно поднялась.

— Я еду.

— Не надо. Я справлюсь.

— Мам.

— Алина, я справлюсь, — повторила она жестче. — Но он не один.

У меня похолодело в груди.

— С кем?

В трубке послышался резкий звонок в дверь. Потом голос Татьяны Борисовны:

— Лена, открывай. Мы приехали не ругаться. Мы приехали за внучкой.

Мама выдохнула.

— Со своей матерью. И каким-то мужчиной в костюме.

Глава 6. За внучкой

Вот есть фразы, после которых кофе в организме перестает быть напитком и становится просто жидкостью, зря потраченной на утешение. Например: «Максим приехал». Или: «Он не один». Или особенно прекрасное: «С каким-то мужчиной в костюме».

Мужчина в костюме в моей новой жизни сразу звучал плохо. Очень плохо. Потому что хороший мужчина в костюме — это, например, работодатель, который готов взять меня на работу, выдать зарплату и не спрашивать, почему у меня резюме пахнет десятилетним декретом. А мужчина в костюме рядом с Максимом и Татьяной Борисовной у маминого дома — это уже не мужчина, а ходячая угроза с галстуком.

— Мам, не открывай, — повторила я, пытаясь одной рукой застегнуть сумку, другой удержать телефон, третьей, которой у меня не было, не пролить кофе на стол в кофейне. — Я сейчас вызову такси и приеду.