Глава 24. Я больше не твоя

Я смотрю на экран домофона и не сразу отвечаю.

Максим стоит у калитки один. Без матери, без адвоката, без Кристины, без машины, поставленной поперек улицы так, чтобы все видели, кто тут приехал хозяином положения. Просто стоит в темном пальто, с поднятым к камере лицом. Уставшим. Слишком уставшим для того Максима, который еще вчера обещал доказать, что я не справляюсь.

— Я забираю иск, Алина, — говорит он. — Дети должны жить с тобой. Я пришел сказать это сам.

Мама за моей спиной молчит.

И это молчание я понимаю прекрасно. Она сейчас тоже не верит. Не потому, что мы злые и черствые женщины, которым подавай кровь на бумаге. Просто за последние дни Максим так много говорил, угрожал, обещал, обвинял и давил, что его словам уже требовалось сопровождение юриста, печать, подпись и желательно два свидетеля.

Я включаю запись на телефоне. Не прячу. Просто кладу рядом на тумбу.

— Повтори, — говорю в домофон.

Максим смотрит прямо в камеру. Думаю, он понимает, что я записываю. Раньше бы разозлился. Сказал бы что-нибудь про недоверие, цирк и мою новую жизнь под диктовку юриста. Сейчас только выдыхает.

— Я отказываюсь от требования определить место жительства детей со мной. Даня и Соня должны жить с тобой.

Мама тихо выдыхает за моей спиной. Я — нет. Пока рано. Хорошие новости от Максима у меня теперь проходили карантин.

— Завтра через адвокатов, — говорю я. — Устно это ничего не значит.

— Знаю.

Вот это «знаю» звучит странно. Не как уступка, а как признание очевидного. Непривычно. Настолько, что я даже внутренне напрягаюсь сильнее.

— Почему? — спрашиваю я.

Он опускает взгляд, потом снова поднимает.

— Потому что сегодня Даня говорил со мной как взрослый.

Я молчу.

— А он не должен, — добавляет Максим глухо. — Ему восемь. Он не должен спрашивать, правда ли его мать пользовалась моими деньгами. Не должен выяснять, почему я был несчастен. Не должен знать, кто кого разрушил.

Интересно. Значит, все-таки дошло. Не после школы, не после опеки, не после суда, а после того, как чужая женщина полезла в голову его сыну с формулировками, которые взрослому-то читать противно.

Поздно. Но, видимо, иногда поздно — это все равно лучше, чем никогда.

— Я не хочу, чтобы ты сейчас выглядел хорошим, Максим, — говорю ровно. — Мне не нужна ночная сцена раскаяния у калитки. Завтра ты при юристах отзываешь требования, подписываешь порядок общения, запрет контактов Кристины с детьми и алименты. Официально. Письменно.

Он сжимает губы.

Вот. Алименты сразу вернули нам знакомого Максима. Того, который «я и так буду помогать». Заранее слышу.

— Я буду помогать детям, — говорит он.

Ну конечно.

Мама за моей спиной еле слышно хмыкает.

— Нет, — отвечаю я. — Ты будешь участвовать в содержании детей. Не помогать. Не по настроению. Не когда тебе удобно. Не как красивый жест. Официально.

Он молчит.

— Это мои дети, — наконец говорит он.

— Вот именно.

Пауза.

Долгая, неприятная. Но не пустая. В этой паузе у нас десять лет брака, моя старая куртка, которую я не покупала, потому что детям нужны были ботинки, его дорогие часы, мои списки продуктов, его фраза «я зарабатываю», мои ночи с температурой у детей, его усталость после работы, моя усталость, которая вроде как работой не считалась. Все это стояло между нами у старой маминой калитки и тоже слушало.

— Завтра, — говорит он. — При юристах.

— Хорошо.

— Можно увидеть детей?

— Они спят.

— Я тихо.

— Нет.

Он дергается.

— Алина…

— Нет, Максим. Не сегодня. После сообщений, суда, всего этого — нет. Ты увидишь их по графику. Когда они будут готовы. И когда психолог скажет, что можно спокойно.

— Ты теперь каждую встречу через психолога будешь пропускать?

— Если потребуется — да.

Он усмехается. Усталой, почти беззлобной усмешкой.

— Ты правда изменилась.

— Да.

— Я не успел заметить.

— Ты не смотрел.

Эта фраза выходит сама. Без подготовки. Без желания уколоть. Просто правда. Максим отводит взгляд, и я понимаю, что попала не в самолюбие, а куда-то глубже. Но мне уже не хочется добивать. Я устала воевать даже тогда, когда выигрываю кусочек земли.

— Завтра с юристами, — повторяю я. — Сейчас уходи.

Он кивает.

Уже у машины оборачивается.

— Я не хотел потерять детей.

Я смотрю на экран.

— Тогда перестань пытаться забрать их у меня.

Он ничего не отвечает.

Машина уезжает через минуту.

Я выключаю домофон, беру телефон с записью и только тогда позволяю себе сесть прямо на тумбу в прихожей. Ноги держали до этого момента исключительно из упрямства.

Мама стоит рядом.

— Веришь? — спрашивает она.

— Нет.

— Правильно. Но суп я завтра все равно сварю получше.

Я поднимаю на нее глаза.

— У нас каждый юридический сдвиг теперь супом отмечается?

— А что ты предлагаешь? Шампанское детям нельзя, мне давление, тебе завтра работать. Суп — универсальное решение.

Тут я впервые за вечер улыбаюсь.

На следующий день мы встречаемся у Елены Павловны.

Кабинет у нее небольшой, но после суда кажется почти уютным. На столе папки, чашки, ручки, диктофон, вода. Я прихожу с мамой. Не потому, что сама не могу. Могу. Просто мама за последние дни стала не только мамой, но и свидетелем, архивариусом, логистом, специалистом по супам и человеком, который при необходимости умеет посмотреть на Татьяну Борисовну так, что та теряет часть аристократического блеска.

Максим приходит с адвокатом.

Без Татьяны Борисовны.

Уже плюс.

Без Кристины.

Еще один плюс.

Лицо у него закрытое. Усталое. На меня смотрит коротко, на маму — еще короче. Мама отвечает взглядом «я помню все, сынок, включая твои сообщения ребенку», и Максим садится быстрее.

Переговоры идут почти два часа.

И это не красивая сцена примирения взрослых людей. Нет. Это работа. Сухая, неприятная, нужная. С формулировками, условиями, замечаниями, поправками. Место проживания детей — с матерью. Общение с отцом — два раза в неделю по предварительному согласованию, один выходной через неделю, первое время без ночевок до рекомендации психолога. Никаких третьих лиц на встречах с детьми без моего письменного согласия и заключения специалиста. Никаких контактов Кристины с Даней и Соней. Никаких сообщений детям напрямую по вопросам взрослых конфликтов. Все спорные вопросы — между родителями письменно. Алименты — официально.

На алиментах Максим снова напрягается.

— Я не отказываюсь содержать детей, — говорит он жестко.

— Тогда документально закрепить это не проблема, — спокойно отвечает Елена Павловна.

Его адвокат бросает на него быстрый взгляд. Максим молчит. Потом кивает.

Я смотрю на ручку в его пальцах и вспоминаю, как он когда-то подписывал документы на нашу квартиру, как уверенно объяснял мне, что все правильно, что он разберется, что мне не нужно вникать. Я тогда правда не вникала. Верила. Была удобной. Очень удобной женщиной, которая рожает, готовит, гладит, выбирает детские куртки по скидке и не лезет туда, где «мужчина решает».

Больше не хочу.

Сейчас я вникаю в каждую строчку. В каждую дату. В каждый пункт. И если Максим морщится от моей дотошности, пусть морщится. У него лицо крепкое, выдержит.

В какой-то момент у него начинает вибрировать телефон.

На экране, лежащем рядом с папкой, вспыхивает имя: Кристина.

Все видят.

Даже мама, которая делает вид, что не видит, но видит вообще лучше всех.

Максим сбрасывает.

Телефон тут же вибрирует снова.

Он выключает звук и переворачивает экраном вниз.

— Отдельно зафиксируем, — говорит Елена Павловна сухо, — что Кристина Андреевна не участвует в контактах с детьми, не получает их номера телефонов, не пишет, не звонит, не передает подарки, не ожидает у школы, сада или места проживания детей.