Я открыла холодильник, положила молоко на полку и зачем-то посмотрела на свое отражение в темном стекле духовки.

Ну здравствуй, Алина.

Волосы в пучке, выбившиеся пряди у висков, бледное лицо, губы без помады, под глазами синяки. Пуховик висит на плечах, как чужой. Женщина, которую давно никто не хотел. Женщина, которая привыкла сначала покупать детям колготки, а потом, если останется, себе шампунь не самый дешевый.

И вот тут я вдруг разозлилась.

Не на ту женщину. Не на Максима. На себя.

Потому что первой моей мыслью было не «какой же он подлец», а «конечно, она лучше». Вот это было самое отвратительное. Он изменил, а я за секунду успела сравнить себя с ней и проиграть. Сама. Без суда. Без адвоката. Без права на апелляцию.

— Мам, я руки помыл! — крикнул Даня из ванной.

— Молодец, — ответила я почти нормальным голосом.

Почти — это уже победа.

Я приготовила ужин. Куриные голени, макароны, салат из огурцов, потому что дети любят, а я умею нарезать огурцы даже в состоянии внутреннего развода. Соня за столом была тихая. Даня тоже. Они обычно спорили, кто первый возьмет кетчуп, рассказывали новости из школы и сада, жаловались друг на друга, а сегодня ели молча. И это молчание было тяжелее любых вопросов.

— Папа придет? — спросила Соня, когда я убирала тарелки.

Я чуть не уронила вилку.

— Не знаю, зайка.

— А ты ему скажешь, что мы его видели?

Даня резко поднял голову.

Я посмотрела на них обоих и поняла, что сейчас от моего ответа зависит больше, чем мне хотелось бы. Очень хотелось соврать. Сказать, что мы ничего не видели. Что это была ошибка. Что взрослые сами разберутся. Но дети уже увидели. И вот это Максим у меня тоже забрал — возможность защитить их от правды.

— Скажу, — произнесла я. — Но вы не виноваты. Слышите? Ни в чем. Это взрослые дела.

— Папа плохой? — спросила Соня.

Господи.

Я присела рядом с ней и взяла её маленькие ладошки в свои.

— Папа сделал плохо, — осторожно сказала я. — Это не значит, что он вас не любит. Но он сделал очень больно мне.

Соня насупилась.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Я улыбнулась. Или попыталась. Наверное, вышло криво.

— Я тоже не хочу.

После ужина я уложила детей. Соне всё равно пришлось читать про дракона Грора. Я читала, запинаясь, потому что буквы расползались, а мысли всё время возвращались к ресторану. Даня лежал в своей кровати и делал вид, что не слушает, но я видела, что он не спит. У него была такая неподвижная спина, что сразу понятно — ребенок думает.

Когда дети наконец притихли, я вышла из комнаты и остановилась в коридоре.

Квартира была чистая. Игрушки убраны. Ужин приготовлен. Рубашки Максима на завтра поглажены и висели на спинке стула в спальне. Я посмотрела на них и вдруг тихо рассмеялась.

Нехорошо так рассмеялась. Почти как ненормальная.

Потому что мой муж целовал другую женщину, а его рубашки на завтра были поглажены.

Вот она, вершина брака. Женщина может не знать, где ночует уважение, зато знает, где лежит запасной воротничок.

Я подошла к стулу, сняла рубашки и аккуратно положила их на его половину кровати. Не порвала. Не выбросила. Не облила борщом, хотя идея была неплохая и даже немного лечебная. Просто положила.

Потом взяла телефон.

Руки снова задрожали. Я открыла переписку с Максимом. Последнее сообщение было от него утром: «Не забудь оплатить английский Дани». До этого: «Где мои серые брюки?» До этого: «Купи кофе». Романтика, страсть, десять лет брака.

Я набрала: «Нам нужно поговорить».

Стерла.

Набрала: «Я всё видела».

Стерла.

Набрала: «Кто она?»

Стерла.

Потому что всё это выглядело жалко. Как будто я прошу объяснений. Как будто объяснение что-то изменит. Как будто есть такая версия, при которой муж целует другую женщину у ресторана, сажает её в свою машину, а жена должна сказать: «А, ну тогда понятно, извини, что расстроилась».

Телефон завибрировал у меня в руках.

Максим.

Я вздрогнула так, будто он не сообщение прислал, а стоял за спиной.

На экране высветилось:

«Сегодня задержусь. Не жди. Важная встреча».

Я смотрела на эти слова долго. Очень долго.

Потом медленно подняла глаза на его поглаженные рубашки.

И впервые за десять лет брака подумала не о том, что приготовить ему на ужин, не о том, как объяснить детям, почему папа снова поздно, и даже не о том, как завтра всё пережить.

Я подумала:

а ведь ждать я его больше не буду.

Глава 2. Ты сама виновата

Максим пришел в половине двенадцатого.

Я к тому моменту успела три раза помыть столешницу, два раза открыть холодильник, один раз закрыться в ванной и беззвучно порыдать в полотенце, чтобы дети не услышали, и еще раз пятьдесят представить, как именно начнется наш разговор. Вариантов было много. В первом я была гордой и холодной, как главная героиня хорошего сериала, стояла у окна в шелковом халате, которого у меня, кстати, не было, и тихо произносила: «Нам нужно расстаться». Во втором я била ему по лицу. В третьем швыряла в него его же поглаженными рубашками. В четвертом спокойно показывала на дверь, потому что квартира, конечно, оформлена не на меня, но в фантазиях можно и не такое.

В реальности я сидела на кухне в растянутой домашней футболке, на которой Соня еще вчера поставила пятно клубничным йогуртом, и держала в руках остывшую кружку чая. Чай я заварила два часа назад, пить не смогла, но продолжала держать кружку, как будто она была не кружкой, а спасательным кругом. Горячим она давно быть перестала, спасательным — тоже, зато руки хоть чем-то заняты. Это важно. Если руки ничем не заняты, они начинают дрожать. А дрожащие руки — это как-то совсем не солидно для женщины, которая собирается устраивать развод.

В коридоре щелкнул замок.

Я не вздрогнула. Ну почти. Только плечо дернулось, чашка тихо стукнула о стол, и сердце почему-то решило, что сейчас самое время пробежать марафон прямо у меня в груди. Спасибо, сердце. Очень вовремя. Главное — не упади в обморок, а то Максим еще решит, что я драматизирую, и будет почти прав.

Он вошел в квартиру привычно. Не виновато. Не осторожно. Не как мужчина, который несколько часов назад целовал другую женщину возле ресторана, а потом прислал жене сообщение про важную встречу. Нет. Максим вошел так, как входил всегда: уверенно, устало, немного раздраженно, будто вся квартира, включая стены, детей, меня и тапочки у порога, должна была немедленно понять, что кормилец вернулся с войны за семейный бюджет.

Снял пальто. Повесил. Поставил портфель возле тумбы. Обувь, конечно, не убрал. Обувь у нас дома сама должна была понимать, где ей стоять. Как и тарелки после ужина. Как и грязные носки. У нас вообще в квартире многие вещи были одарены самостоятельностью. Кроме меня. Мне самостоятельность не полагалась, потому что «Алин, ну ты же дома».

Я услышала, как он прошел в ванную, включил воду, потом выключил. Потом в коридоре послышались его шаги. Он заглянул в детскую, как обычно, на несколько секунд. И я даже не знала, что меня больше злит: то, что он это сделал, или то, что мне всё равно стало больно. Потому что дети его любят. Потому что он им отец. Потому что Соня сегодня спрашивала, почему папа целует тетю. Потому что Даня весь вечер молчал так, будто ему не восемь, а сорок восемь и ипотека.

Максим появился на кухне, ослабляя галстук.

— Ты не спишь? — спросил он.

Нет, милый. Я просто сижу в темноте, охраняю чай от внезапного побега.

— Не сплю.

Он открыл холодильник, окинул взглядом полки и поморщился.

— Есть что-нибудь нормальное?

Я медленно подняла на него глаза.

Вот странно, да? Еще вчера я бы встала. Разогрела бы ужин. Спросила бы, голодный ли он. Поставила бы тарелку, хлеб, салфетку, достала бы из шкафа любимый острый соус, потому что Максим любит острое, а я помню. Я вообще слишком много помню. Удобная функция, встроенная в жену. Память на предпочтения мужа. Жаль, в комплекте не идет кнопка «забыть всё к черту».