— Есть курица с макаронами, — сказала я.

— Разогреешь?

Он спросил это так буднично, что у меня внутри что-то нехорошо щелкнуло. Не взорвалось, нет. До взрыва я пока не доросла. Просто щелкнуло, как выключатель.

— Сам разогрей.

Максим замер.

Медленно повернулся ко мне. Взгляд у него был не злой даже. Скорее удивленный. Как если бы чайник вдруг отказался кипятить воду и сказал: «А сам попробуй».

— Что?

— Сам разогрей, — повторила я.

Он пару секунд смотрел на меня, потом хмыкнул.

— У тебя что, настроение плохое?

Вот тут мне захотелось рассмеяться. Очень громко. Настроение плохое. Да, Максим, настроение немного подпортилось. Всего-то муж изменил, дети увидели, жизнь легла лицом в грязный мартовский снег, но в целом терпимо. Главное, чтобы курица не пересохла.

— Можно и так сказать.

Он вытащил контейнер, поставил на стол, но к микроволновке не понес. Видимо, техника была слишком сложная. Или гордость не позволяла. Мужчина, построивший отдел продаж с нуля, не мог разобраться с кнопкой «старт». Бывает. У каждого свои слабости.

— Алина, что происходит?

Я поставила кружку на стол. Слишком резко, потому что чай плеснул на пальцы. Холодный. Даже ожога не получилось. Символично.

— Ты где был?

Максим чуть прищурился.

— Я же писал. На встрече.

— Важной?

— Да.

— Очень важной?

— Алин, ты сейчас к чему?

Господи, как же он был спокоен. Вот это спокойствие и добивало сильнее всего. Он стоял у холодильника, красивый, дорогой, ухоженный, пахнущий чужими духами и рестораном, и смотрел на меня с легким раздражением. Не с виной. Не со страхом. С раздражением. Мол, жена опять не вовремя решила поговорить. Опять эмоции. Опять вместо нормального ужина какие-то претензии.

— К ресторану «Бархат», — сказала я.

У него дернулась щека.

Совсем немного. Если бы я не смотрела так внимательно, может, и не заметила бы. Но я смотрела. Я сегодня вообще неожиданно научилась замечать. Пальцы на его рукаве. Его улыбку. Его поцелуй. Чужие духи. Маленькую судорогу возле рта, когда ложь впервые споткнулась о правду.

— Что? — спросил он.

— Встреча была в ресторане «Бархат»?

Он молчал.

Я кивнула сама себе. Хорошо. То есть он даже не собирается облегчить мне задачу и честно сказать: «Да, Алина, я скотина». Нет, конечно. С чего бы. У нас же приличная семья. У приличных семей скотины не бывает, бывают сложные периоды и мужская усталость.

— Мы сегодня были в детском магазине, — продолжила я, удивляясь, как ровно звучит мой голос. — Потом шли за молоком. Даня увидел твою машину.

Максим отвел взгляд.

Вот теперь отвел.

И в этот момент я почему-то почувствовала не облегчение, а тошноту. До последнего ведь где-то внутри жила эта жалкая, тупая надежда, что он скажет: «Ты не так поняла». Что это была сестра партнера. Клиентка. Инвесторша с плохим чувством личных границ. Женщина, которую надо было поцеловать в губы строго по условиям контракта, иначе сделка бы сорвалась. Да, звучит идиотски. Но преданная женщина вообще какое-то время готова верить в идиотские вещи, лишь бы не верить в очевидное.

— Дети тоже видели, — добавила я.

Максим резко посмотрел на меня.

— Ты с детьми была?

— Нет, я их дома оставила, а сама специально пошла выслеживать тебя с пакетом колготок, — не выдержала я. — Конечно, с детьми, Максим.

Он выругался сквозь зубы и провел рукой по волосам.

— Черт.

Красиво. Очень содержательно. Десять лет брака, двое детей, измена при свидетелях, а комментарий мужа: «Черт». Надо записать. Может, потом на памятнике семейной жизни выбьем.

— Это всё, что ты можешь сказать?

— А что ты хочешь услышать?

Я открыла рот. Закрыла.

Вот хороший вопрос. Правда хороший. Что я хотела услышать? Извинения? Раскаяние? Объяснение? Что он безумно виноват, совершил ошибку, не знает, как теперь жить? Наверное. Хотела. Унизительно, но хотела. Потому что если человек раскаивается, твоей боли хотя бы дают право существовать. А если смотрят так, будто ты сама виновата, что увидела, то боль становится какой-то неправильной. Неприличной. Слишком громкой.

— Кто она?

Максим тяжело вздохнул. Так, будто я спросила не о женщине, которую он целовал, а о какой-то ерунде. Например, где он опять бросил зарядку.

— Алина…

— Кто она?

— Это не имеет значения.

Я тихо рассмеялась. Нервно, некрасиво, с каким-то хрипом.

— Правда? А мне кажется, когда муж целует другую женщину на улице, её имя всё-таки приобретает некоторую значимость.

— Не начинай.

— Не начинать? — переспросила я. — Это я начинаю?

— Ты сейчас на эмоциях.

О, конечно. Куда же без этого. Женщина на эмоциях. Женщина, которая увидела мужа с любовницей, почему-то не сидит с каменным лицом, не ведет протокол встречи и не говорит: «Максим, в связи с выявленными обстоятельствами прошу предоставить пояснительную записку в двух экземплярах». Очень странная женщина. Нестабильная.

— Я на эмоциях, потому что ты мне изменил.

Он помолчал. Потом сказал:

— Не надо так громко. Дети спят.

И вот это почему-то стало последней каплей именно на эту минуту. Не измена. Не ложь. Не чужой запах. А его «дети спят». Как будто о детях должен был думать не он, когда целовал свою фею у ресторана, а я сейчас, когда пытаюсь не развалиться на части посреди кухни.

— А ты о детях думал, когда сажал её в нашу машину?

— Не называй её нашей. Машина моя.

Я уставилась на него.

Нет, ну правда. Браво. Из всех возможных ответов он выбрал самый мерзкий и самый честный. Машина его. Квартира его. Деньги его. Работа его. Жизнь, кажется, тоже его. А я так. Приложение. С функцией разморозки курицы.

— Конечно, — медленно сказала я. — Твоя.

Максим понял, что сказал что-то не то. Или не понял, но по моему лицу догадался, что ситуация почему-то не улучшается.

— Я не это имел в виду.

— Нет, именно это.

— Алина, хватит. Давай без истерик.

Я встала.

Стул скрипнул по полу, и Максим поморщился. Не люблю этот его жест. Он всегда морщился на любой резкий звук, который издавала не его рабочая жизнь. Детский плач, упавшая ложка, мой голос, когда я пыталась что-то доказать. Всё это мешало ему жить в красивом мире, где он много работает, много зарабатывает и поэтому автоматически хороший муж.

— Я подаю на развод.

Он посмотрел на меня.

Несколько секунд молча. Потом усмехнулся.

Не рассмеялся даже. Просто уголок губ поднял. Так, как взрослый человек улыбается ребенку, который грозится уйти из дома с рюкзаком, печеньем и твердым намерением никогда не возвращаться.

— Не говори глупостей.

Я сжала пальцы в кулаки.

— Это не глупости.

— Глупости. Ты устала, перенервничала, увидела то, что не должна была видеть…

— Что не должна была видеть? — перебила я. — То есть проблема не в том, что ты изменяешь, а в том, что я увидела?

— Проблема в том, что ты сейчас делаешь из этого конец света.

Я даже не сразу нашла воздух.

Вот оно. То самое. Не конец света. Подумаешь, измена. Подумаешь, дети увидели. Подумаешь, жена стоит на кухне и пытается понять, как теперь жить. Земля же не раскололась, солнце не погасло, курица в контейнере ждет разогрева. Значит, всё нормально.

— Для меня это конец, — сказала я.

Максим устало потер переносицу.

— Господи, Алина. Ну давай честно. У нас давно всё не так.

Меня будто ударили.

— Что именно не так?

Он посмотрел на меня. И взгляд этот был неприятный. Оценивающий. Холодный. Как будто он наконец решил сказать то, что давно вертелось у него на языке, но раньше удерживалось чем-то вроде воспитания. Или удобства.

— Ты сама знаешь.

— Нет, не знаю. Скажи.

— Ты перестала за собой следить.

Вот так.

Просто. Спокойно.

Словно поставил диагноз. Не следит за собой. Виновна. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.