— Я много что знаю.

У меня внутри похолодело.

— Ты заходил в мою почту?

— Не говори глупостей.

— Заходил?

Он молчал.

Мама шагнула вперед, но я подняла руку. Нет. Это мой разговор.

— Максим.

— У нас общий ноутбук, общая семья, общая жизнь. Не делай вид, что у тебя появились какие-то тайны.

— У меня появилась работа.

— Посмотрим, надолго ли.

Я сжала пальцы на блузке. Ткань смялась в кулаке.

— Ты решил мне мстить?

— Я решил вернуть свою семью.

— Угрожая моей работе?

— Я просто хочу, чтобы ты одумалась.

— И если я не одумаюсь?

Он подошел ближе.

Слишком близко.

Я почувствовала знакомый парфюм. Тот самый. Дорогой, красивый, чужой теперь. Раньше он казался мне запахом дома. Теперь — запахом клетки.

— Тогда я напомню тебе, Алина, что всё, что у тебя есть, появилось благодаря мне.

Я посмотрела на него.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что нет?

— Не всё. Дети появились благодаря нам двоим. А я появилась задолго до тебя.

Он усмехнулся.

— И где ты была все эти десять лет?

Вопрос ударил больно.

Очень.

Потому что я и сама не знала. Где я была? В кухне? В детской? В списках покупок? В глаженых рубашках? В бесконечном «потом»?

Я медленно выдохнула.

— Потерялась.

Он победно чуть приподнял подбородок, будто я только что признала его правоту.

Я подняла глаза.

— Но теперь нашлась.

В эту секунду мой телефон завибрировал.

Не Максим. Не мама. Не любовница.

На экране высветилось новое сообщение с неизвестного номера.

«Алина Викторовна, добрый вечер. Это Марина из HR “Власов Групп”. Кирилл Сергеевич просил уточнить: завтра к вашему первому рабочему дню оформить временный пропуск на вашу девичью фамилию или на фамилию мужа?»

Я прочитала.

И почему-то улыбнулась.

Максим тоже увидел экран.

Улыбка сползла с его лица.

А я впервые за сутки почувствовала, что у меня есть выбор.

Маленький. Формальный. Всего лишь фамилия на пропуске.

Но мой.

Я подняла телефон и набрала ответ:

«На девичью. Алина Викторовна Кравцова».

Глава 9. Девичья фамилия

Максим смотрел на мой телефон так, будто я не фамилию в пропуске поменяла, а прямо при нем подписала договор с дьяволом, продала душу, детей, семейный сервиз и его любимую кофемашину.

Хотя, если честно, кофемашину я бы оставила. У нее-то в нашей семье совести было больше, чем у некоторых. Она хотя бы честно выполняла свою функцию: нажал кнопку — получил кофе. А не «я тебя обеспечиваю, поэтому имею право целовать кого хочу».

— Что это значит? — спросил Максим.

Я отправила сообщение HR, убрала телефон и только потом подняла на него глаза.

— Что именно?

— Кравцова.

Он произнес мою девичью фамилию так, будто она была неприличным словом. Хотя Кравцова нормальная фамилия. Рабочая такая, крепкая. Не аристократическая, конечно, не «фон что-нибудь», зато моя. Родная. Папина. И сейчас она вдруг показалась мне не просто набором букв, а маленьким спасательным кругом, который много лет лежал где-то в глубине шкафа, а я только сейчас вспомнила, что вообще-то умею плавать.

— Это моя фамилия.

— Твоя фамилия — Белова.

— Пока да. В документах.

— Не пока, — резко сказал он. — Ты моя жена.

Вот это «моя» снова царапнуло. Раньше, наверное, оно даже нравилось. Дура. Молодая, влюбленная, с глазами в форме сердечек и мозгом, временно отключенным гормонами. «Моя жена» звучало тогда как защита. Как принадлежность к чему-то теплому. А теперь звучало как инвентарный номер на бытовой технике. Моя стиральная машина. Моя квартира. Моя жена. Включать по необходимости, обслуживать регулярно, самостоятельность не предусмотрена.

— Ненадолго, — сказала я.

Мама, стоявшая у шкафа с детскими вещами, тихо втянула воздух. Видимо, оценила уровень моей самоубийственной смелости. Я и сама оценила. На слабую троечку с плюсом. Потому что голос всё равно дрогнул в конце, но сама фраза была хороша. Почти как у женщины, которая знает, что делает. Очень хотелось когда-нибудь ею стать.

Максим шагнул ко мне ближе.

— Ты решила меня унизить?

Я даже растерялась.

— Тебя?

— Да. На работе, перед чужими людьми, перед детьми. Ты сейчас делаешь всё, чтобы выставить меня виноватым.

Я посмотрела на него. Потом на маму. Потом снова на него.

— Максим, ты изменил. Это как бы неплохо справляется с задачей без моей помощи.

Он сжал челюсть.

— Ты наслаждаешься этим, да?

— Чем? Разводом? Сбором вещей? Угрозами? Сообщениями от твоей любовницы? Или тем, что мне пришлось идти на собеседование после ночи, когда я почти не спала?

— Не приплетай ее.

— Кого?

— Ты поняла.

Я поняла.

И стало даже смешно. Не весело, нет. Просто настолько абсурдно, что мозг решил: либо смейся, либо мы сейчас снова начнем собирать панамки и рыдать над шкафом.

— То есть любовницу нельзя приплетать к разговору об измене? Интересный подход. А кого тогда приплетать? Почтальона? Соседскую собаку? Магнитные бури?

— Алина, — тихо сказала мама.

Правильно. Мама у нас сегодня была в роли тормоза. Очень полезная функция. Если бы не она, я бы, может, уже разошлась и начала перечислять Максиму все его заслуги с такой детализацией, что даже семейный альбом покраснел бы.

Я выдохнула и вернулась к чемодану.

— Я забираю вещи и ухожу.

— Ты уже ушла.

— Тогда забираю вещи окончательно.

Максим стоял в дверях спальни и смотрел, как я складываю свои кофты. Дурацкое ощущение. Как будто я ворую у самой себя. Вот моя блузка. Вот джинсы. Вот платье, которое я покупала на день рождения Сони, но так ни разу и не надела, потому что Максим сказал: «Слишком яркое». Я тогда послушалась. Представляете? Платье было слишком яркое. Не измена, не любовница, не «из моей квартиры», а платье. Платье надо было усмирить. Жену тоже.

Я положила его в чемодан первым.

Максим заметил. Конечно, заметил.

— Куда ты собралась это носить?

Я медленно повернулась.

— На работу. В магазин. В суд. На свидание с нормальной самооценкой. Еще не решила.

Мама кашлянула. Подозреваю, снова скрывала смешок. Максим не оценил.

— Ты смешна, — сказал он.

Я кивнула.

— Возможно.

Раньше я бы стала доказывать, что нет. Что я серьезная. Что он не прав. Что я не смешная, не глупая, не истеричка, не запущенная, не неблагодарная. Раньше я бы бросалась закрывать любую дыру в его отношении ко мне, как будто от этого держался весь дом. А сейчас вдруг поняла: пусть считает смешной. Пусть считает какой угодно. Мне не обязательно каждую минуту убеждать его, что я имею право существовать.

Я сложила чемодан, застегнула. На молнии он чуть не взорвался, но всё-таки выдержал. Молодец. Еще один участник моего развода, проявивший характер.

Мы с мамой вынесли вещи в прихожую. Максим не помог. И хорошо. Если бы помог, пришлось бы благодарить, а я не была готова благодарить мужчину, который угрожал моей работе и детям. У меня воспитание, конечно, есть, но не до такой степени.

У двери он вдруг сказал:

— Завтра я заеду за Даней. После школы.

— Нет.

— Он мой сын.

— Он ребенок, который вчера просил меня не возвращаться туда, где мне больно.

Максим застыл.

Попала. Не специально. Просто правда вылетела раньше, чем я успела подумать, надо ли это говорить. Судя по лицу Максима, не надо было. Или наоборот — очень надо.

— Он так сказал? — спросил он.

Я взялась за ручку чемодана.

— Да.

— Ты настроила его.

— Максим, детям иногда достаточно увидеть правду. Настраивать не приходится.

Он отвернулся к окну.

И впервые за вечер я увидела не злость. Что-то другое. Боль? Возможно. Но я уже так устала разбирать его оттенки, что решила не заниматься внутренней реставрацией чужой совести. У меня своя жизнь на полу валяется, надо ее как-то собирать.