Вопрос был тихий.

Очень.

И я вдруг поняла, что его злость — это не только злость. Это страх. Тот самый детский страх, который он прячет за взрослыми фразами. Что папа выберет новую тетю, нового ребенка, новую семью. Что они с Соней останутся как старые игрушки, которые убрали в коробку, потому что появились новые.

Я обняла Соню крепче и свободной рукой подозвала Даню. Он подошел не сразу. Потом всё-таки сел рядом, и я обняла его тоже. Неловко, неудобно, с зажатой между нами чашкой, зайцем и пирогом. Но, кажется, нам всем это было нужно.

— Я не могу отвечать за папу, — сказала я. — Но я могу отвечать за себя. Я вас не оставлю. Никогда. Ни из-за кого. Ни из-за новой работы, ни из-за развода, ни из-за взрослых ошибок. Вы мои дети. Это не меняется.

Соня всхлипнула.

Даня молчал.

Мама тихо поставила перед нами тарелку с кусочками пирога.

— Ешьте, — сказала она. — Разговоры разговорами, а сахар детям после стресса нужен.

Вот так у нас в семье решались трагедии. Через пирог, чай и честные ответы, от которых хотелось лечь лицом в стол. Но, наверное, это лучше, чем красивая ложь у ресторана.

Позже, когда дети уснули, я сидела на кухне и смотрела на телефон.

Максим не звонил.

И это было странно.

После Кристины он должен был. Я была уверена. Либо Кристина ему уже всё рассказала, либо еще собиралась. В любом случае тишина от Максима ощущалась не как покой, а как пауза перед ударом. Он всегда так делал: если сразу не давил, значит, думал, как ударить точнее.

Я открыла переписку.

Последнее его сообщение: «Не забудь: пока ты моя жена».

Пока.

Я смотрела на это слово и думала о Кристине. О девяти неделях. О том, что он вчера пытался вернуть меня домой, обещал прекратить отношения на стороне, говорил про психолога и «привести себя в порядок». Знал ли он? Если знал — это уже не просто ложь. Это какая-то особая форма наглости, за которую, наверное, в аду выдают отдельный котел с функцией подогрева.

Если не знал — значит, у него тоже скоро будет сюрприз.

Мелочная часть меня хотела, чтобы он не знал.

Очень хотела.

Пусть хоть раз его жизнь тоже неожиданно откроет дверь ногой и скажет: «Привет, я с подарочным пакетом».

Телефон завибрировал.

Я вздрогнула так, что чуть не уронила чашку.

Сообщение.

От Максима.

«Кристина была у тебя?»

Я перечитала.

Раз.

Два.

Потом пришло второе.

«Что она тебе сказала?»

И третье.

«Алина, ответь. Немедленно».

Я медленно положила телефон на стол.

Мама, сидевшая напротив, подняла глаза.

— Он?

Я кивнула.

И в этот момент экран загорелся снова.

Уже звонок.

Максим.

Я смотрела на его имя и вдруг поняла: Кристина не солгала не только мне.

Она, кажется, пришла сказать то, чего Максим еще не знал.

Глава 13. Спросите у Кристины

Я смотрела на экран телефона и не отвечала.

Максим звонил.

Настойчиво. Зло. Так, будто я была не человеком, а дверью, которая обязана открыться после третьего звонка. Раньше я бы ответила сразу. Даже если злилась. Даже если плакала. Даже если руки тряслись. Потому что вдруг что-то с детьми. Потому что вдруг срочно. Потому что муж. Потому что нельзя заставлять человека ждать, если он и так раздражен.

Вот эта привычка — быть доступной по первому требованию — оказалась особенно мерзкой. Она сидела во мне глубоко, как заноза. Телефон звенит — отвечай. Максим написал — читай. Максим злится — объясняйся. Максим молчит — думай, что сделала не так.

А сейчас я просто сидела на маминой кухне, смотрела на его имя и пыталась понять, сколько еще таких заноз придется вытаскивать из себя пинцетом, зубами и остатками самоуважения.

— Не бери, — сказала мама.

— Он будет звонить детям.

— У детей телефоны у меня.

— Даня может испугаться.

— Даня спит. Наконец-то. И Соня спит. Не буди в себе героиню ночного колл-центра.

Я нервно усмехнулась.

Мама сидела напротив в своем халате, с кружкой чая и таким лицом, будто если Максим сейчас материализуется прямо посреди кухни, она спокойно выльет на него кипяток и скажет, что это была случайность. Не то чтобы я одобряла бытовое насилие. Но картинка почему-то согревала.

Звонок оборвался.

Сразу пришло сообщение.

«Алина, возьми трубку».

Потом еще одно.

«Она была у тебя? Что сказала?»

Потом третье.

«Не смей молчать».

Я медленно выдохнула.

— Мам, включи запись.

Она молча взяла свой телефон.

Вот так мы с ней и жили теперь. Раньше на кухне включали чайник, мультики детям и радио по утрам. Теперь — запись разговора с мужем. Новые семейные традиции. Очень современные. Можно даже сделать табличку: «Дом Кравцовых. У нас пироги, чай и все разговоры фиксируются».

Максим позвонил снова.

Я ответила и сразу включила громкую связь.

— Да.

— Наконец-то, — выдохнул он зло. — Почему ты не берешь трубку?

Не «что случилось». Не «дети в порядке?». Не «Кристина правда была у вас?». А почему я не беру трубку. Как будто главный преступник вечера — не беременная любовница у калитки, а я, посмевшая не ответить с первого раза.

— Я укладывала детей.

— Кристина была у тебя?

Я посмотрела на маму.

Мама кивнула: спокойно.

Спокойно, конечно. Очень просто. Сиди себе на кухне и спокойно обсуждай с мужем его беременную любовницу, которая только что пыталась вручить подарки твоим детям. Обычный вторник. Или что там у нас? Я уже потеряла счет дням. После измены время вообще перестало быть нормальным. Оно теперь делилось на «до ресторана» и «после».

— Была.

В трубке повисла пауза.

— Что она сказала?

Вот интересно. Он правда не знает? Или знает, но хочет услышать, насколько сильно Кристина сдала карты? Я вдруг поняла, что мне почти любопытно. Не больно даже, а любопытно. Как если бы передо мной был не мой муж, а плохой детектив, где преступник слишком быстро начал путаться в показаниях.

— Много всего, — ответила я.

— Алина.

— Что именно тебя интересует?

— Не играй со мной.

— Я не играю. Я устала.

— Что она сказала? — повторил он жестче.

Я откинулась на спинку стула.

— Спросите у Кристины.

Максим молчал.

И молчание это было очень говорящим. Прямо с субтитрами. Он не хотел спрашивать у Кристины. Или уже спросил, но она сказала не всё. Или он сам еще не решил, какую версию считать официальной.

— Она не должна была приходить, — произнес он наконец.

— Согласна. Хоть в чем-то у нас с тобой совпали взгляды.

— Ты ей что-то наговорила?

Я даже не сразу нашла слова.

Вот это поворот. Беременная любовница пришла к моим детям, а виновата, разумеется, я. Не сдержалась, наверное. Наговорила бедной женщине неприятной правды. Ужас какой. Надо было предложить ей чай, кусок пирога и расписание, когда лучше знакомить Соню с новой тетей, чтобы зайцу было не так страшно.

— Максим, она пришла к дому моей матери. К детям. С подарками.

— Она хотела как лучше.

Я закрыла глаза.

— Лучше для кого?

— Для всех.

— Нет. Для себя. Для тебя. Для вашей красивой картинки, где мои дети быстро привыкают, что папа теперь с другой женщиной, а мама не мешает новой реальности.

— Ты не имеешь права так говорить.

— А она имеет право приходить и рассказывать мне о вашем ребенке?

Тишина.

Вот теперь тишина стала другой.

Не злой.

Пустой.

Я открыла глаза и посмотрела на маму. Мама перестала пить чай. Просто держала кружку в руках и смотрела на телефон.

— Что? — тихо спросил Максим.

Одно слово.

И от этого слова у меня внутри снова что-то неприятно дрогнуло.

Он не знал.

Или настолько хорошо сыграл, что заслуживал премию. Хотя нет. Максим умел лгать красиво, но сейчас в его голосе не было красоты. Там был шок. Настоящий. Такой, который не успевают завернуть в контроль.