День прошел в каком-то странном напряженном режиме. Работа, звонки, почта, документы для юриста. В обед я писала Елене Павловне, вечером должна была везти детей к психологу. Максим прислал два сообщения про то, что я «пугаю детей специалистами» и «строю дело на лжи». Кристина молчала. Это молчание не успокаивало. Скорее наоборот. Когда человек, пришедший к твоей калитке с подарками и записью, молчит, он явно не печет пирожки.

В пять я ушла.

Власов не писал.

И это было правильно.

Хватит мне ждать его сообщений, как подростку. Очень взрослая женщина, мать двоих детей, развод, суд, а она периодически смотрит на телефон и думает, напишет ли начальник «спите». Позор. Не смертельный, но неприятный.

У психолога Даня сначала молчал, Соня прижимала зайца, а я сидела в коридоре и смотрела на стенд с детскими рисунками. Там были солнца, дома, семьи, коты. Очень много котов. Коты, в отличие от взрослых, хотя бы честно выглядят самодовольными.

После приема психолог сказала, что дети в стрессе, им нужен стабильный режим, минимум внезапных встреч, спокойное общение с отцом только по заранее понятным правилам, и никакого знакомства с новой партнершей сейчас. Она обещала подготовить заключение. Я почти расплакалась от облегчения прямо у ее стола. Сдержалась. У меня уже был лимит слез на неделю, я его перевыполнила.

Домой мы вернулись поздно.

Соня уснула почти сразу, Даня долго делал математику и в итоге спросил, можно ли написать в задаче: «У Пети было пять яблок, папа забрал два тайком, сколько у Пети осталось доверия?» Я сказала, что математичка не оценит, но как жизненная формула неплохо.

Когда дети легли, я наконец включила телефон нормально, не только для сообщений с мамой и юристом.

Там было новое письмо.

От Елены Павловны.

«Алина, Максим приложил к материалам аудиофайл от Кристины. Как мы и ожидали, запись обрезана. Срочно нужна полная запись и, если возможно, свидетельское объяснение Власова К.С., так как он присутствовал при разговоре. Завтра предварительная беседа в суде перенесена на 11:00. Будьте готовы».

Я перечитала письмо.

Завтра.

Суд.

Власов.

Свидетельское объяснение.

Всё сошлось слишком быстро.

Я закрыла глаза и тихо выругалась. Не очень прилично. Но дети спали, мама была в ванной, заяц не осудил.

Потом открыла чат с Кириллом Сергеевичем.

Долго смотрела на строку ввода.

Писала.

Стирала.

Снова писала.

В итоге отправила:

«Простите за позднее сообщение. Юрист пишет, что Максим приложил обрезанную запись Кристины. Нужна полная запись и, возможно, ваше письменное объяснение как свидетеля. Завтра в 11:00 предварительная беседа в суде. Я понимаю, что это не рабочее время и вы не обязаны».

Ответ пришел почти сразу.

«Не извиняйтесь. Завтра в 10:15 заеду за вами. Объяснение подготовлю».

Я уставилась на экран.

Нет.

Нет-нет-нет.

Он что, собирается ехать в суд?

Я быстро набрала:

«Кирилл Сергеевич, не нужно. Я сама. Мне достаточно письменного объяснения».

Ответ:

«Я был свидетелем. Значит, буду там».

Я сжала телефон.

И тут пришло сообщение от Максима.

«Завтра увидимся в суде. Посмотрим, как твой Власов будет выглядеть рядом с тобой перед судьей».

Следом второе.

«Ты сама превратила развод в грязь. Теперь не плачь».

Глава 20. Суд

Я смотрю на сообщение Максима и несколько секунд просто держу телефон в руке. Не потому, что не понимаю смысл. Как раз понимаю прекрасно. Слишком хорошо за десять лет выучила этот тон: вроде бы пишет обычные слова, а под ними крючок. Зацепить, дернуть, заставить оправдываться, злиться, терять равновесие.

«Завтра увидимся в суде. Посмотрим, как твой Власов будет выглядеть рядом с тобой перед судьей».

Твой Власов.

Ну конечно.

Не свидетель. Не начальник. Не человек, который оказался рядом, потому что сам Максим притащил семейный скандал к офису, а Кристина — к дому моей матери. Нет. Теперь он уже «мой». Удобно. Если женщина ушла от мужа, значит, обязательно к кому-то. Просто уйти от унижения, лжи, измены и попыток давить через детей, видимо, нельзя. Для этого в мужской голове должен быть новый мужчина, иначе схема не сходится.

Следом приходит второе:

«Ты сама превратила развод в грязь. Теперь не плачь».

Я делаю скриншот.

Раньше бы ответила. Может быть, даже длинно. Объяснила бы, что грязь началась не с меня, что я не просила Кристину приходить к детям, не просила его писать начальнику и устраивать проверку опеки у маминого дома. Но объяснения Максиму давно превратились в бессмысленную работу без зарплаты. Сил много, результата ноль.

Открываю чат с Еленой Павловной, отправляю скриншоты. Потом кладу телефон на стол и несколько секунд смотрю на свои руки. Пальцы дрожат. Не сильно, но заметно. Вроде взрослая женщина, тридцать пять лет, двое детей, десять лет брака за спиной, а сидишь на маминой кухне и боишься завтрашнего дня так, будто снова сдаешь экзамен, только вместо оценки — твои дети.

Мама выходит из ванной, с полотенцем на плечах. Смотрит на меня и сразу понимает, что ничего хорошего в телефон не пришло.

— Максим?

Я молча протягиваю ей экран.

Она читает. Долго не комментирует, потом возвращает телефон.

— Не отвечай.

— Я не собиралась.

— Хорошо. Потому что если начнешь, он получит то, чего хочет.

— Он и так многое получает, — говорю я устало. — Мои нервы, время, сон, половину кухни в документах.

— Нервы он получает, только пока ты ему их отдаешь.

Красиво сказано. Хотелось бы еще инструкцию, как перестать отдавать. Желательно пошаговую, с картинками и пунктом «что делать, если бывший муж привел беременную любовницу в школу к сыну».

Я открываю чат с Кириллом Сергеевичем. Последнее сообщение от него короткое, деловое:

«Я был свидетелем. Значит, буду там».

И вот от этого становится даже не легче, а сложнее.

Потому что мне нужен свидетель. Очень нужен. Он видел Кристину у калитки, слышал разговор, может подтвердить, что я не кидалась на беременную женщину, а пыталась защитить детей от очередного взрослого вторжения. Но при этом я понимаю, как это будет выглядеть для Максима. Для его адвоката. Для Татьяны Борисовны, которая вообще любую мужскую тень рядом со мной способна оформить как доказательство моей моральной гибели.

— Думаешь, не надо, чтобы он ехал? — спрашивает мама, садясь напротив.

— Думаю, что надо. И думаю, что Максим это использует.

— Максим использует и то, что ты дышишь. Теперь не дышать?

Я криво усмехаюсь.

— С дыханием у меня и так сегодня проблемы.

— Значит, дыши назло.

Мама умеет формулировать жизненные стратегии коротко. Дыши назло. Ешь назло. Работай назло. Живи назло. В принципе, неплохая программа на ближайшие две недели до основного заседания.

— Просто не хочу, чтобы суд решил, будто я ушла из семьи, потому что у меня кто-то появился, — говорю я.

Мама смотрит внимательно, без насмешки.

— Алина, ты не обязана доказывать, что у тебя никого нет, чтобы иметь право уйти от мужчины, который тебе изменял.

Слова простые, но попадают глубоко. Я киваю. Не сразу. Сначала надо проглотить ком в горле.

— Знаю.

— Вот и держись этого. Власов едет как свидетель. Не как мужчина. Не как спасатель. Не как новый муж. Свидетель. Точка.

Точка так точка.

Жаль, что в голове точки ставятся хуже, чем на бумаге.

Сплю я плохо. Если это вообще можно назвать сном. Скорее, несколько коротких провалов между мыслями о суде, детях, записи Кристины, справках, акте опеки и лице Максима, когда он будет смотреть на Власова. Под утро снится какая-то ерунда: я сижу в зале суда, судья просит предоставить доказательства, а я достаю из папки не документы, а Сониного зайца. Заяц строгим голосом говорит, что желает дать показания. Просыпаюсь на этом моменте и понимаю, что мой мозг уже не справляется, но все еще пытается шутить. Спасибо ему за старание.