Утро начинается с каши.

Я смотрю на тарелку без всякой радости.

— Ешь, — говорит мама.

— Не лезет.

— Пусть проталкивается. В суд на пустой желудок не ходят.

— Мам, это не поход в лес.

— Тем более. В лесу хотя бы грибы, а там Максим.

Приходится есть. Три ложки. Потом еще две под взглядом Дани. Сын сидит напротив, мрачный и серьезный, как маленький адвокат без диплома.

— Мам, если спросят, я скажу, что хочу жить с тобой.

Соня сразу поднимает голову:

— И я. И заяц тоже.

— Зайца, скорее всего, не спросят, — говорю я.

— А зря, — бурчит Даня. — Он больше всех видел.

И ведь не поспоришь. Заяц за последние дни действительно видел столько, что ему уже можно выдавать статус потерпевшего.

Я ставлю ложку на стол и смотрю на детей. Хочется сказать им что-то уверенное. Что все будет хорошо. Что никто их не заберет. Что суд сразу все поймет. Но я больше не хочу кормить их красивой ложью, даже из лучших побуждений.

— Сегодня никто не будет забирать вас отсюда, — говорю я. — Будет предварительное заседание. Взрослые будут показывать документы, разговаривать. Суд должен разобраться. Это не быстро.

— А если папа скажет неправду? — спрашивает Даня.

— Тогда мы покажем доказательства.

— А если ему поверят?

Я вдыхаю. Осторожно, чтобы голос не дрогнул.

— Тогда будем бороться дальше. Но я сделаю все, чтобы вы остались со мной.

Соня вжимается в зайца носом.

— Я не хочу жить с тетей Кристиной.

— Сейчас такого разговора вообще нет, — твердо говорю я. — Никто не имеет права заставлять тебя жить с чужой для тебя женщиной.

Даня кивает, но по лицу видно: спокойнее ему не стало. Мне тоже. Но хотя бы мы говорим честно. В последнее время честность стала не красивой ценностью, а бытовой необходимостью. Как хлеб. Как чистые носки. Как документы в папке.

В десять десять у ворот останавливается черная машина.

Власов приехал ровно в то время, которое написал. Не раньше, не позже. Мужчина-пунктуальность. Я смотрю в окно и невольно поправляю воротник пальто. Потом злюсь на себя. Не свидание. Суд. Дети. Папка. Дыши назло.

Мама тоже выглядывает.

— Это он?

— Да.

— Страшный.

— Мам.

— Что? Я сказала не плохой. Я сказала страшный. Есть разница.

Есть. И я ее тоже вижу. Власов стоит у машины в темном пальто, с папкой в руке, собранный, спокойный, будто едет не в суд по чужому семейному делу, а на сложные переговоры. Впрочем, для него, наверное, это и есть переговоры. Просто цена слишком личная. Моя.

Я целую детей, беру папку, сумку, телефон, еще раз проверяю флешку с записью. Проверяю паспорт. Проверяю справку с работы. Проверяю все так тщательно, будто от этого зависит, не развалится ли мир. Хотя, честно говоря, частично зависит.

На улице холодно. Власов открывает мне дверь машины.

— Доброе утро.

— Доброе. Вы точно уверены, что…

— Уверен.

Он даже не дает мне договорить. И правильно. Я бы все равно сказала что-то вроде «вы не обязаны», а он уже слышал это вчера.

Сажусь в машину. Внутри тихо, тепло, пахнет кожей и дорогим кофе. После маминой кухни с кашей, детскими чашками и зайцем на стуле этот салон кажется чужим миром. Не лучше. Просто другим. Там — жизнь, которую надо удержать. Здесь — короткая пауза перед боем.

Едем молча.

Я держу папку на коленях, периодически открываю и снова закрываю. Документы на месте. Елена Павловна на месте будет. Власов рядом. Дети дома. Все вроде бы собрано, но внутри все равно пусто и холодно.

— Вы сейчас порвете папку, — говорит он.

— Это моя форма медитации.

— Неэффективная.

— Зато доступная.

Он чуть поворачивает голову. На лице почти ничего, но в глазах мелькает короткая усмешка. Я быстро смотрю в окно. Не время замечать его глаза. Совсем не время. В моей жизни сейчас вообще не время замечать мужчин, даже если они умеют молчать так, что рядом становится спокойнее.

— В суде отвечайте коротко, — говорит он. — Не объясняйте больше, чем спрашивают.

— Это совет как свидетеля или как начальника?

— Как человека, который видел, как вас провоцируют.

— Меня легко спровоцировать, когда дело касается детей.

— Поэтому и коротко.

Я киваю.

— Постараюсь.

— Не постараюсь. Сделаете.

Вот этот его тон. Без ласки, без сюсюканья, без «бедная вы». Просто требование. Раньше меня бы взбесило. Сегодня почему-то помогает. Может, потому что внутри у меня слишком много распада, а он говорит так, будто все еще существует порядок.

У суда нас встречает Елена Павловна. Строгая, спокойная, с папкой и выражением лица женщины, которая таких Максимов видела пачками и умеет сортировать их по степени наглости.

— Алина, доброе утро. Кирилл Сергеевич?

— Да.

Они пожимают руки. Он передает ей письменное объяснение. Она быстро просматривает.

— Хорошо. Очень по делу.

Мне бы тоже хотелось быть «по делу». Пока я чувствую себя скорее «по краю». Но ничего. Главное — не упасть.

Внутри суда пахнет бумагой, пылью и дешевым кофе. Люди сидят на скамейках с такими лицами, что сразу понятно: никто сюда не пришел по приятному поводу. Максим уже там. У окна, в темном костюме, рядом его адвокат. Чуть дальше — Татьяна Борисовна и Кристина. Кристина бледная, в светлом пальто, ладонь на животе. Выглядит хрупкой, почти невинной. Если не знать, что она прислала мне угрозу про запись и собиралась использовать обрезанный кусок в суде, можно даже поверить.

Татьяна Борисовна оглядывает меня с головы до ног. Я выдерживаю взгляд. Платье старое, но приличное. Пальто не новое, туфли не идеальные. Зато в папке акт опеки, где написано, что дети не живут в ужасах, а это сегодня важнее любых туфель.

Максим подходит.

— Алина.

Елена Павловна сразу делает шаг чуть вперед.

— Максим Андреевич, все разговоры через представителей.

— Я хочу поговорить с женой.

— Я не хочу, — говорю я.

Голос звучит ровно. Немного глухо, но ровно.

Максим переводит взгляд на Власова.

— Конечно. Теперь ты без сопровождения не разговариваешь.

Я чувствую, как поднимается злость. Не горячая, а сухая. Хорошая злость. От нее не хочется кричать. От нее хочется отвечать точно.

— Теперь я не разговариваю с тобой наедине, когда ты потом переворачиваешь каждое слово.

Он криво усмехается.

— Смелая стала.

— Нет. Просто устала быть удобной.

Ответ выходит сам. Не громко. Без красивой паузы. Но Максим замолкает. На секунду. И этой секунды мне достаточно.

Нас вызывают.

Зал небольшой. Я ожидала, наверное, чего-то более внушительного. Но все выглядит почти буднично: стол, стулья, секретарь, судья с уставшим лицом. От этого страшнее. Судьбу детей будут обсуждать не в каком-то торжественном месте, а в обычном кабинете, где у кого-то скрипит стул и плохо пишет ручка.

Я сажусь рядом с Еленой Павловной. Папку кладу перед собой. Максим садится напротив со своим адвокатом. Татьяну Борисовну и Кристину в зал не пускают. Адвокат Максима пробует сказать, что они прибыли для моральной поддержки. Судья смотрит поверх очков и говорит, что моральная поддержка участником процесса не является. Мне очень хочется записать эту фразу и отправить маме. Но телефон, слава богу, в сумке.

Адвокат Максима говорит первым.

Говорит гладко. Уверенно. Если не знать деталей, можно даже проникнуться. Отец имеет стабильный доход, просторную квартиру, возможности. Мать долго не работала, только недавно устроилась, проживает у своей матери в старом доме. Мать препятствует общению с детьми, эмоционально нестабильна, вовлекает несовершеннолетних в конфликт. Имеется аудиозапись, где мать угрожает беременной женщине, которая состоит в отношениях с отцом.

Я слушаю и не перебиваю. Елена Павловна заранее предупреждала: не реагировать. Очень хочется, конечно. Особенно на «эмоционально нестабильна». После всего, что Максим устроил за последние дни, странно было бы сиять спокойствием, как лампочка в подъезде. Но я молчу. Сижу, держу ручку, смотрю в стол. Дышу. Назло.