— Вы не сможете вечно ограждать их.

— А вы не будете тем человеком, который объясняет мне, как защищать моих детей.

Она вскинула подбородок.

И вот тут я впервые увидела не мягкую грамотную Кристину из сообщений, не легкую фею из ресторана, не женщину с подарочным пакетом. А соперницу. Не в любви даже. Нет. За любовь Максима я уже не боролась. Скорее за место. За право быть признанной правильной, новой, лучшей. За право сказать: старая жена — прошлое, я — будущее.

— Максим любит детей, — сказала она. — И он не отдаст их вам просто так.

Мама сделала шаг вперед.

— Девушка, вы сейчас договариваетесь до очень плохих вещей.

— Я говорю правду.

— Нет, — сказала я. — Вы повторяете его угрозы красивым голосом.

Кристина посмотрела на меня почти с жалостью.

— Вы правда думаете, что справитесь? Одна? С двумя детьми? На новой работе? У мамы в старом доме?

Вот оно.

Снова.

Снова эта фраза, только другим голосом. Свекровь, Максим, теперь она. Все так переживали за мою способность справиться, что удивительно, как раньше не переживали, когда я десять лет тащила дом и детей. Видимо, женщина справляется ровно до тех пор, пока делает это удобно для мужчины. Как только она хочет справиться для себя — сразу сомнения, комиссии и подарочные пакеты.

— Я справлюсь лучше, чем вы думаете, — сказала я.

— Я не хочу вам зла.

— Тогда перестаньте его делать.

Она моргнула.

Я забрала у нее пакет.

Она не ожидала, поэтому выпустила сразу. Пакет был тяжеленький. Я заглянула внутрь. Кукла. Конструктор. Шоколадные яйца. И открытка. Розовая. На открытке было написано: «Соне и Дане от Кристины».

Меня затошнило.

Не образно. По-настоящему.

Я закрыла пакет и протянула обратно.

— Заберите.

— Это детям.

— У моих детей есть мать.

— Я не пытаюсь заменить…

— Заберите, — повторила я.

Она медленно взяла пакет.

И именно в этот момент дверь дома открылась.

— Мам? — послышался голос Сони.

У меня сердце ухнуло вниз.

Соня вышла на крыльцо. В домашнем платье, с растрепанными волосами и с кусочком пирога в руке. Видимо, услышала голоса. Или просто у детей есть встроенный датчик: «взрослые делают что-то травматичное без меня, надо срочно выйти».

Она посмотрела на меня.

Потом на маму.

Потом на Кирилла Сергеевича.

И наконец на Кристину.

Ее маленькое лицо изменилось.

Не сразу. Сначала непонимание. Потом узнавание. Потом страх.

— Мам, — тихо сказала она. — Это тетя.

Я уже шла к ней.

— Соня, зайка, иди в дом.

Кристина вдруг шагнула к калитке ближе и присела, чтобы оказаться ниже, мягче, безопаснее. Господи, я прямо увидела, как она старается выглядеть не угрозой, а доброй красивой тетей из рекламы семейного счастья.

— Привет, Сонечка, — сказала она. — Я Кристина.

Соня спряталась за дверной косяк.

— Ты целовала папу.

Тишина упала резко.

Даже машины на улице как будто проехали тише. Или это я оглохла от стыда, злости и боли одновременно.

Кристина побледнела.

Максим, если бы был здесь, наверное, сказал бы «не драматизируй». Татьяна Борисовна добавила бы, что дети не должны так разговаривать со взрослыми. Андрей Сергеевич попросил бы зафиксировать, кто настроил ребенка. Но их тут не было. Была я, мама, Кирилл Сергеевич, Кристина и моя пятилетняя дочь, которая одной фразой сделала то, что взрослые обычно пытаются замазать словами.

— Соня, в дом, — сказала я мягко, но твердо.

Она не двигалась.

— Она будет жить с папой?

Я подошла к дочери, присела, обняла ее за плечи.

— Не знаю, солнышко. Это папины решения. Но ты сейчас живешь со мной и бабушкой. И ты в безопасности.

Соня смотрела на Кристину.

— Я не хочу, чтобы она брала моего зайца.

У меня внутри всё разорвалось на мелкие кусочки.

Заяц. Конечно. Мир ребенка держится на зайце, маме, бабушке и уверенности, что чужая тетя не придет и не заберет твое место, твою комнату, твоего папу, твою жизнь. А взрослые стоят вокруг и говорят про суды, разводы, новую реальность.

— Никто не возьмет твоего зайца, — сказала я. — Обещаю.

Мама подошла, забрала Соню на руки, хотя Соня уже большая, и понесла в дом. Дочь прижалась к ней, продолжая смотреть на Кристину через плечо.

Дверь закрылась.

Я повернулась к калитке.

Кристина стояла белая. Пакет с подарками висел в руке уже не так уверенно.

— Я не хотела ее пугать, — сказала она.

— Но испугали.

— Я не знала…

— Вы много чего не знаете. Именно поэтому не приходите больше к моим детям.

— Алина…

— Нет. Послушайте меня внимательно. Вы можете встречаться с Максимом. Жить с ним. Выходить за него замуж, если после всего еще хотите, тут я даже спорить не буду. Но к моим детям без моего согласия вы не подходите. Не пишете им. Не передаете подарки. Не ждете у школы, у сада, у дома. Вы для них сейчас не новая реальность. Вы для них та тетя, которая целовала папу и от которой мама плакала. Хотите помочь? Исчезните из их поля зрения.

Кристина смотрела на меня. Глаза у нее блестели. То ли от злости, то ли от слез. Но мне было всё равно. Впервые за все время мне было действительно всё равно, что чувствует эта женщина. Потому что в доме за моей спиной была моя дочь, которая боится за своего плюшевого зайца.

И это всё меняло.

— Вы думаете только о себе, — сказала она вдруг.

Я даже не сразу поняла.

— Что?

— Вы злитесь, вам больно, и вы используете детей. Но Максим тоже их отец. И у него тоже есть право на счастье.

Право на счастье.

Сейчас бы кто-нибудь дал мне право на биту.

Но я глубоко вдохнула. Раз. Два. Три. Спокойно. Спокойно — не значит покорно. Спасибо, Елена Павловна, ваша фраза сегодня работала лучше успокоительного.

— У Максима было право не изменять. Он им не воспользовался.

— Вы не знаете, как он страдал.

Вот тут я устала.

Окончательно.

— Нет, Кристина. Я знаю, как он ел ужин, который я готовила. Как носил рубашки, которые я гладила. Как приходил домой к детям, которых я растила. Как говорил мне, что я запустила себя, хотя сам десять лет делал всё, чтобы я не вышла из дома дальше магазина и школы. Страдал он или нет — теперь не моя работа.

Она отвернулась.

На секунду.

А потом сказала тихо:

— Вы всё равно не сможете вычеркнуть меня из жизни детей.

Я похолодела.

— Почему?

Она подняла на меня глаза.

И вот теперь в них действительно были слезы. Или хорошо сыгранные слезы. Не знаю. Я уже перестала доверять красивым глазам. Слишком дорого обходится.

— Потому что у них будет брат или сестра.

Мир не рухнул.

Странно, да?

После таких фраз он, наверное, должен рухнуть. Обязательно. С треском, пылью, красивым замедлением, чтобы героиня стояла посреди обломков, а ветер развевал рыжие волосы. Но ничего не рухнуло. Мамин дом стоял. Калитка стояла. Кирилл Сергеевич стоял рядом. В окне горел свет. Где-то в доме мама, наверное, уговаривала Соню допить чай. А я просто смотрела на Кристину и чувствовала, как внутри становится очень тихо.

Слишком тихо.

— Что? — спросила я.

Она положила ладонь на живот.

Едва заметно.

Но я увидела.

— Я беременна, Алина. От Максима. И ваши дети скоро перестанут быть его единственной семьей.

Глава 12. Новая семья

Я смотрела на ее ладонь на животе.

Аккуратную такую ладонь. С красивым маникюром, тонкими пальцами и кольцом на среднем пальце. Не обручальным, конечно. Просто стильным. У таких женщин даже ладонь на животе выглядит как кадр из дорогой рекламы: мягкий свет, трепет, новая жизнь, мужчина влюблен, музыка нежная, где-то за кадром счастье машет платочком.

У меня в голове в этот момент музыки не было.

Там был какой-то глухой технический шум. Как у холодильника ночью, когда все спят, а он вдруг начинает тарахтеть, и ты лежишь в темноте, слушаешь и думаешь: ну вот, еще холодильник сдохнет, как раз вовремя.