И в этот момент из ресторана вышел Максим.

Я почему-то сначала обрадовалась. Глупо, конечно. Совершенно идиотская реакция. Но мозг, видимо, решил: муж рядом, можно подойти, дети увидят папу, Соня обрадуется, Даня перестанет хмуриться, а я скажу что-нибудь вроде: «О, ты уже освободился?» И он, может быть, обнимет нас. Может быть, даже улыбнется. Может быть, мы все вместе поедем домой.

Потом рядом с ним появилась женщина.

Молодая. Красивая. Очень ухоженная.

Такая, знаете, женщина, на которую не липнут детские наклейки, не падает манка, не капает компот и которая явно не покупает себе тушь по акции «вторая за полцены». На ней было светлое пальто, высокие сапоги и волосы, уложенные так небрежно, что сразу видно — над этой небрежностью кто-то трудился минут сорок и взял за это хорошие деньги. Она смеялась, запрокинув голову, и держала Максима под руку.

Я смотрела на её пальцы на рукаве моего мужа.

И почему-то именно это показалось самым неправильным.

Не то, что он не на встрече. Не то, что он у ресторана. Не то, что с женщиной. А эти пальцы. Уверенные, привычные. Как будто она имела право. Как будто она не впервые так держит его. Как будто мой муж — не мой муж, а мужчина, которого можно спокойно трогать на улице, потому что никто не придет и не скажет: «Извините, а вы не перепутали чужую жизнь со своей?»

— Мам? — Даня дернул меня за рукав. — Это папа?

Я хотела сказать «нет».

Честно. У меня язык уже почти сложился в это короткое спасительное слово. Нет, это не папа. Просто похожий дядя. Просто похожая машина. Просто похожая походка, пальто, часы, затылок, голос, которым он сейчас что-то сказал этой женщине, и она снова рассмеялась.

Но Даня не маленький. Он бы понял.

А Соня уже смотрела туда же. Смотрела внимательно, нахмурив тонкие светлые бровки, и сжимала мою руку.

— Папа? — позвала она не громко, но достаточно для того, чтобы у меня сердце дернулось куда-то вниз.

Максим не услышал.

Конечно, не услышал. Он был занят.

Женщина что-то сказала ему, он наклонился к ней ближе. Слишком близко. Я напряглась всем телом, как будто могла силой мысли оттолкнуть его назад. Как будто могла заставить его выпрямиться, отступить, вспомнить, что у него есть жена, дети, дом, книжка про драконов на тумбочке.

Но Максим не выпрямился.

Он поцеловал её.

Не в щеку. Не в лоб. Не быстро, не случайно, не по-дружески.

В губы.

Уверенно. Спокойно. Так, как целуют женщину, которую хотят. Женщину, к которой привыкли прикасаться. Женщину, рядом с которой не надо изображать усталого добытчика, которому дома мешают дети, жена и вечный вопрос «что тебе приготовить?».

Я стояла и смотрела.

Наверное, в кино в такие моменты у героини всё плывет перед глазами, звучит тревожная музыка, пакеты падают на землю, а мир красиво разлетается на осколки. У меня ничего красивого не было. Пакет не упал, потому что в нем были новые колготки, а я слишком хорошо знала цену вещам, чтобы ронять их на мокрый тротуар. Музыки тоже не было. Где-то рядом нервно сигналил водитель, Соня шмыгала носом, Даня замер, а я думала совершенно идиотскую вещь: «Надо было всё-таки купить молоко до детского магазина, теперь придется идти обратно».

Вот и вся трагедия.

Муж целует любовницу, дети смотрят, а ты думаешь про молоко.

Потому что жизнь не спрашивает, удобно ли тебе разрушаться. Ей вообще плевать. У тебя развод намечается? Прекрасно, но ужин-то кто-то должен приготовить.

Максим открыл перед женщиной дверцу машины. Она грациозно села внутрь, придерживая пальцами край пальто. Я никогда так не садилась в его машину. Я обычно закидывала на заднее сиденье пакеты, следила, чтобы Соня не прищемила пальцы, ругалась, что Даня опять наступил на коврик грязными ботинками, и пыталась вспомнить, выключила ли плиту. У меня не было времени садиться грациозно. Грация закончилась где-то между первым декретом и второй ротавирусной инфекцией.

Максим наклонился в салон. Женщина потянулась к нему.

И они снова поцеловались.

В этот раз дольше.

Я почувствовала, как Соня сильнее вцепилась в мою ладонь.

— Мам, — тихо сказала она. — А почему папа целует тетю?

Вот тут что-то во мне треснуло.

Не громко. Без истерики. Без крика. Просто внутри стало очень тихо. Даже слишком. Так бывает, когда дети наконец уснули, посуда помыта, стиральная машина закончила свой вечный круг ада, а ты сидишь на кухне и не понимаешь, зачем тебе вставать со стула.

Я медленно присела перед Соней, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и поправила ей шапку. Руки у меня были ледяные. Не знаю, от погоды или от того, что я только что увидела, как моя жизнь официально перестала притворяться нормальной.

— Потому что взрослые иногда делают плохие вещи, — сказала я.

Господи, что за ответ. Просто мать года. Можно сразу медаль. «За вклад в детскую психологическую травму».

Даня молчал. И вот это было хуже всего. Если бы он спросил, закричал, заплакал, мне было бы проще. Но он просто смотрел на машину отца с таким выражением, от которого мне захотелось закрыть ему глаза ладонью. Слишком взрослым. Слишком понимающим.

— Мы домой? — спросил он.

Я поднялась. Ноги были ватные, но держали. Надо же, полезная функция организма. Даже когда душа вывалилась куда-то на тротуар, ноги продолжают работать. Спасибо, ноги. Хоть вы меня не подвели.

— Да, — сказала я. — Домой.

Я не пошла к нему. Не бросилась стучать в окно машины. Не стала кричать на всю улицу, кто он такой и куда ему идти со своей… даже слово в голове не подобрала. Любовницей? Женщиной? Девочкой с идеальной укладкой? Нет, не важно.

Может быть, потом я буду жалеть, что не устроила сцену. Может быть, нормальная женщина должна была бы подойти, открыть дверцу, вытащить эту красотку за дорогой рукав и спросить: «А ничего, что у него жена и двое детей?» Но я стояла с собственными детьми рядом. И у меня не было сил превращать их отца в публичное зрелище.

Он и без этого только что прекрасно справился.

Мы перешли дорогу на зеленый. Я держала Соню за руку, Даню — за рукав, потому что он всё время оглядывался. Я тоже хотела оглянуться, но не стала. Гордость? Нет. Скорее страх. Вдруг они еще там. Вдруг он заметит нас. Вдруг выйдет. Вдруг начнет что-то объяснять. Вдруг я поверю.

Последняя мысль оказалась самой страшной.

Потому что где-то внутри меня жила не умная взрослая женщина, не мать двоих детей, не жена с десятью годами брака за плечами, а какая-то жалкая дурочка, которая всё еще хотела, чтобы Максим подбежал, схватил за руку и сказал: «Алина, это не то, что ты подумала». И чтобы я, конечно, сразу поверила. Потому что так проще. Потому что тогда не надо рушить дом, делить детей, объяснять маме, слушать свекровь, искать работу, считать деньги и признавать, что последние годы ты жила с человеком, которому было удобно, пока ты молчала.

Мы зашли в ближайший продуктовый. Я машинально взяла молоко, хлеб, куриные голени по скидке и пачку дешевого печенья детям. На кассе Соня попросила шоколадное яйцо. Обычно я бы сказала нет, потому что дорого и потому что дома есть печенье. Но сегодня просто положила яйцо в корзину. Даня посмотрел на меня, потом тоже взял себе. Я не возразила.

Пусть будет праздник. Папа целует тетю, зато у детей шоколадное яйцо. Баланс вселенной, чтоб его.

Дома я раздела детей, поставила чайник, отправила Даню мыть руки, Соню — переодеваться, а сама пошла на кухню и достала из пакета молоко. Руки дрожали так, что пакет чуть не выскользнул. Я поставила его на стол, уперлась ладонями в край столешницы и наконец позволила себе вдохнуть.

Не помогло.

Перед глазами снова был Максим. Его рука на талии той женщины. Его губы на её губах. Его улыбка. Легкая, живая, почти мальчишеская.

Я давно не видела, чтобы он так улыбался.

Дома он улыбался редко. Обычно уставал, раздражался, смотрел в телефон, просил не шуметь, говорил, что завтра рано вставать. Иногда целовал Соню в макушку, трепал Даню по волосам, кивал мне, когда я ставила перед ним ужин. Меня он в губы целовал… Не помню. Правда не помню. Может, неделю назад? Месяц? На Новый год? Да что там, на Новый год он тоже устал, потому что у него был сложный декабрь.