Я посмотрела на маму.

Она молча сжала мою ладонь.

— Не знаю, — честно сказала я. — Но попробую.

— Ты пожалеешь.

— Ты уже говорил.

— И повторю. Вернешься сама.

Раньше эта фраза меня бы добила. Я бы стала оправдываться, доказывать, что нет, не вернусь, что я сильная, что смогу. Сейчас я просто почувствовала странную усталую ясность. Он не слышит. Вообще. Он разговаривает не со мной, а со своей удобной картинкой, где жена немного взбрыкнула и скоро поймет, кто тут главный.

— Спокойной ночи, Максим.

— Алина…

Я отключилась.

И сразу выключила звук.

Мама молча подвинула ко мне пирожок.

— Ешь.

— Не могу.

— Тогда держи. Для моральной поддержки.

Я взяла пирожок.

Ну а что. У кого-то в трудную минуту молитва, у кого-то подруга, у кого-то бокал вина. У меня пирожок с капустой. Тоже вариант. Главное — теплый.

Мы сидели молча минут пять. Потом мама поднялась, достала из старого буфета папку с документами, положила передо мной.

— Завтра поспишь. Потом начнем думать.

— О чем?

— О разводе, работе и том, как не дать им тебя сожрать.

Я посмотрела на папку.

— У тебя уже папка?

— У меня всегда есть папка, — сухо сказала мама. — Я мать. Матери без папок не выживают.

Я вдруг впервые за ночь улыбнулась почти нормально.

А потом телефон, несмотря на выключенный звук, снова загорелся.

На экране было сообщение.

Не от Максима.

От неизвестного номера.

«Ваш муж сегодня был не со мной впервые. Но теперь он мой. Не унижайтесь и отпустите его красиво».

Я перечитала сообщение один раз.

Потом второй.

А потом медленно положила телефон на стол экраном вверх.

Мама тоже прочитала.

В кухне стало очень тихо.

А я вдруг поняла, что развод — это не самое страшное.

Самое страшное, кажется, только начиналось.

Глава 5. Не унижайтесь

Я смотрела на сообщение и почему-то первое, о чем подумала: у любовницы Максима грамотность лучше, чем у половины мамочек в родительском чате.

Нет, серьезно. Ни одной ошибки. Ни одного смайлика. Ни этого чудесного «приветик, сорян, твой муж теперь мой». Строго, красиво, почти деловое письмо. «Ваш муж сегодня был не со мной впервые. Но теперь он мой. Не унижайтесь и отпустите его красиво».

Отпустите его красиво.

Вот умеют же люди формулировать. Прямо хочется встать, привести себя в порядок, накрасить губы, надеть платье в пол, вручить ей Максима на бархатной подушечке и сказать: «Берите, девушка, только осторожно, вещь не новая, в быту капризная, самооценку портит, по ночам ест разогретую курицу и считает, что измена не имеет отношения к семье».

Я медленно подняла взгляд на маму.

Мама смотрела на телефон так, будто там не сообщение, а дохлая мышь на праздничном столе. Примерно с тем же выражением она однажды обнаружила, что соседский кот Семен, еще до официального перехода в нашу семью, притащил ей на крыльцо подарок. Вот сейчас подарок был примерно такого же качества, только в цифровом виде.

— Это она? — спросила мама.

— Похоже.

Голос у меня вышел странный. Спокойный даже. Очень подозрительно спокойный. Видимо, организм уже решил, что лимит истерики на сегодня исчерпан, и включил режим «смотрим на катастрофу снаружи». Хороший режим. Экономный. Правда, потом обычно накрывает так, что лучше заранее лечь на пол и убрать острые углы, но пока ничего, живем.

— Не отвечай, — сразу сказала мама.

— Я и не собиралась.

Я врала.

Собиралась.

Очень собиралась.

У меня внутри прямо чесалось написать что-нибудь такое, чтобы у этой красивой грамотной женщины пальцы сами отвалились от телефона. Например: «Забирайте. Только инструкцию по эксплуатации не забудьте. Пункт первый: рубашки гладить с паром, пункт второй: на завтрак овсянка, пункт третий: когда изменит вам, не унижайтесь и отпустите красиво». Или еще лучше: «А гарантия на него уже закончилась, возврату и обмену не подлежит».

Но мама была права. Отвечать нельзя. Потому что любая моя фраза сразу станет доказательством моей неадекватности. Скриншот улетит Максиму, Татьяне Борисовне, может, еще его юристу и в какой-нибудь секретный чат «как победить бывшую жену». А там уже: смотрите, Алина пишет гадости бедной женщине, сама провоцирует, психует, детей ей доверять нельзя. Нет уж. Спасибо. Я сегодня и так уже сыграла главную роль в спектакле «Развод на лестничной площадке». На бис не пойду.

— Сделай скриншот, — сказала мама.

Я моргнула.

— Что?

— Скриншот сделай. И номер сохрани.

— Мам, ты как шпион.

— Я как женщина, которая в отличие от тебя смотрела передачи про разводы, пока ты гладила Максиму рубашки, — сухо сказала она. — Ничего не удаляй. Всё сохраняй.

Я послушно сделала скриншот.

Сохранила номер как «Любовница». Потом посмотрела на экран и переименовала в «Любовница грамотная». Не знаю зачем. Наверное, чтобы не терять остатки уважения к чужому синтаксису. Мама заметила, но комментировать не стала. У неё вообще было прекрасное качество: она умела не добивать человека, если видела, что он уже сам справляется.

— Ложись, — сказала она.

— Я не усну.

— Полежишь. Это тоже полезно. А утром будем думать.

— Мам, у меня завтра нет утра. У меня завтра Максим в десять, развод, дети, школа, садик, деньги, любовница с грамотностью и свекровь с полицией.

— Вот именно. Поэтому спать.

Я хотела возразить, но сил не осталось. Мама забрала у меня пустую кружку, тарелку с нетронутым пирожком и телефон. Последнее я заметила не сразу.

— Эй.

— Телефон будет у меня.

— Мам, мне тридцать пять.

— А ведешь себя сейчас на все шестьдесят ватт перегоревшей лампочки. Спать.

Я бы обиделась, если бы могла. Но вместо этого вдруг почувствовала, как губы сами дрогнули. Вот только моя мама могла отобрать у взрослой дочери телефон после измены мужа и при этом выглядеть абсолютно правой. Хотя, будем честны, правой она обычно и была. Раздражающая семейная особенность.

Спала я плохо.

Точнее, не спала, а периодически проваливалась в какое-то липкое темное болото, где Максим целовал ту женщину, Соня спрашивала «почему папа целует тетю», Татьяна Борисовна стояла у двери с полицией, а я почему-то собирала в сумку только панамки. Много панамок. Очень много. Целый чемодан летних панамок для женщины, у которой сгорела жизнь в марте. Проснулась я от того, что кто-то тихо шуршал рядом.

Открыла глаза.

Соня стояла возле дивана и смотрела на меня.

В мамином доме мы с детьми устроились в маленькой комнате. Даня спал на раскладушке у стены, Соня должна была спать рядом со мной, но, видимо, проснулась раньше. Волосы у нее торчали в разные стороны, пижама перекрутилась, в руках она держала зайца за ухо. Взгляд был сонный и серьезный.

— Мам.

— Мм?

— Мы теперь тут живем?

Вот оно. Утро. Не кофе, не солнце, не «добро пожаловать в новую жизнь». А маленькая девочка с зайцем, которая спрашивает, где теперь её дом.

Я села, провела рукой по лицу и попыталась быстро собрать себя в человеческий вид. Не вышло. Человеческий вид, видимо, тоже остался в квартире Максима рядом с моими кремами, платьями, уверенностью и нормальной жизнью.

— Пока да, зайка.

— А папа?

Я сглотнула.

— Папа будет видеться с вами. Просто мы с ним… будем жить отдельно.

Соня задумалась.

— Потому что он целовал тетю?

Я закрыла глаза на секунду.

Господи, дети — самые страшные существа на земле. Они задают вопросы так, что от них не уклонишься. Взрослый спросит «что случилось?», и ты можешь выдать красивую версию про сложности в семье. Ребенок спросит прямо в шрам.

— Да, — сказала я. — И не только поэтому.

— А еще почему?

Ну конечно. Добро пожаловать на пресс-конференцию развода, спикер — мать в помятой футболке, время на подготовку — ноль секунд.