— Потому что иногда взрослые перестают хорошо обращаться друг с другом. И тогда лучше жить отдельно, чем делать друг другу больно каждый день.

Соня посмотрела на меня, потом кивнула. Как будто запомнила. Как будто где-то внутри сложила эту фразу в важную коробочку, которую потом будет открывать годами. И меня от этого передернуло. Вот оно, материнство. Ты не просто отвечаешь на вопрос. Ты, может быть, прямо сейчас формируешь у ребенка представление о любви, браке и том, можно ли уходить, когда тебе больно. Никакого давления, Алина. Просто не испорти ребенку жизнь одной неудачной фразой. Легкотня.

Даня на раскладушке шевельнулся.

— Я в школу не пойду, — сказал он, даже не открывая глаз.

— Почему?

— Потому что у меня семейные обстоятельства.

Я уставилась на сына.

— Какие еще семейные обстоятельства?

Он открыл один глаз.

— Ну у нас же они есть.

Логично. Не поспоришь.

— В школу ты пойдешь.

— Мам.

— Даня, у тебя контрольная по математике.

— Вот именно. У меня и так стресс.

Я бы, может, и рассмеялась, если бы не хотелось плакать. Всё-таки дети у меня прекрасные. Даже в семейной катастрофе не забывают использовать ситуацию в образовательных целях.

— Стресс не освобождает от контрольной.

— Жаль.

— Мне тоже.

На кухне пахло блинами.

Конечно. Мама. Нормальные люди после ночного развода просыпаются с опухшим лицом, разбитым сердцем и головной болью. Моя мама к этому списку добавила блины. Причем не просто какие-нибудь, а тонкие, с хрустящими краями. Сливочное масло блестело на тарелке, рядом стояло варенье, сметана, нарезанный сыр, чайник и мама в домашнем халате с таким видом, будто она всю ночь не спала, но готова воевать с миром на правах главнокомандующего кухней.

— Умываться и завтракать, — скомандовала она детям.

Дети оживились. Даже Даня, который пять минут назад был человеком с семейными обстоятельствами, пошел умываться почти бодро. Видимо, блины имеют большую юридическую силу, чем школа.

Я осталась в дверях кухни.

Мама посмотрела на меня.

— Телефон на холодильнике. Максим звонил шесть раз. Татьяна Борисовна — четыре. Неизвестный номер — два сообщения.

— Любовница грамотная?

— Наверное.

Я подошла к холодильнику и взяла телефон. Руки опять стали холодными. Вот организм интересный. На блины реагирует нормально, на телефон — как на змею. На экране горели пропущенные и сообщения.

От Максима:

«Ты успокоилась?»

Через двадцать минут:

«Мне надо поговорить с детьми».

Потом:

«Алина, не доводи до суда. Ты проиграешь».

Спасибо. Доброе утро, любимая бывшая жена.

От Татьяны Борисовны:

«Ты обязана вернуть детей домой».

«Мать из тебя всегда была слабая, но я не думала, что настолько».

«Максим слишком много тебе позволял».

Ну да, особенно позволял стирать, готовить и рожать. Щедрый мужчина, что сказать.

И от неизвестного номера:

«Он не любит вас. Просто привык».

Второе:

«Не заставляйте его выбирать. Вы проиграете».

Я стояла у холодильника и смотрела на эти строки. И странное дело: первое сообщение ночью ударило больно. А эти утренние уже не так. Может, потому что на фоне Татьяны Борисовны любовница выглядела почти вежливой. Может, потому что я слишком устала. А может, потому что внутри начал включаться какой-то новый механизм. Маленький, ржавый, давно не использованный. Механизм злости.

Не истерики. Не обиды. Именно злости.

Он не любит вас.

Привык.

Не заставляйте выбирать.

Да кто она вообще такая, чтобы говорить со мной в таком тоне? Женщина, которую мой муж целовал у ресторана, пока его дети стояли на тротуаре? Великий эксперт по моей семье? Специалист по красиво отпущенным мужчинам?

Я сделала скриншоты. Все. Даже сообщения Татьяны Борисовны. Особенно сообщения Татьяны Борисовны. Сохранила в отдельную папку. Назвала её «Развод». Потом подумала и переименовала в «Развод, чтоб вас».

Мама заглянула через плечо.

— Зрелое название.

— Рабочее.

— Очень рабочее.

Я положила телефон экраном вниз.

— Мам, мне надо к юристу.

Она кивнула, будто ждала именно этих слов.

— После школы и сада поедем.

— Сонин садик…

— Сегодня останется со мной. И Даню после школы заберу. Ты поедешь одна.

Я посмотрела на нее.

— Ты уверена?

— Нет, конечно. Я в ужасе. Но, во-первых, я твоя мать, а матери умеют делать вид, что всё под контролем. Во-вторых, дети со мной. В-третьих, тебе надо начать вытаскивать себя за волосы из этого болота.

— Я не Мюнхгаузен.

— Будешь.

Завтрак прошел почти нормально. Если не считать того, что Соня спросила, будут ли у папы теперь новые дети с тетей, Даня подавился чаем, я чуть не уронила вилку, а мама сказала: «Не будем пока размножать фантазии, доедайте блины». Вот люблю маму. У нее даже психологическая помощь звучала как распоряжение на кухне.

После завтрака началась бытовая часть конца света.

Нужно было найти Данины тетради, которые я, слава всем богам развода, всё-таки сунула в рюкзак. Нужно было собрать Соне одежду, потому что из дома мы взяли много чего, но, разумеется, не то. У Сони оказались три пары колготок, две кофты, ни одной нормальной юбки и те самые летние панамки, которые смотрели на меня из сумки немым укором. У Дани — школьная форма, но без сменной обуви. У меня — документы, телефон, зарядка и футболка с йогуртом. Женщина, готовая начать новую жизнь, должна выглядеть именно так: с юридической папкой и пятном от клубники.

Когда я отвела Даню в школу, он у входа вдруг остановился.

— Мам.

— Что?

Он переминался с ноги на ногу, смотрел куда-то в сторону, и я сразу поняла: сейчас будет что-то важное. Дети перед важными вещами всегда делают вид, что рассматривают асфальт.

— А папа заберет меня?

— Нет. Сегодня бабушка.

— А если он придет?

Я присела перед ним. Школьный двор гудел вокруг, дети бежали, родители спешили, кто-то ругался из-за сменки, охранник у входа зевал. Обычное утро. Совершенно обычное. Только у меня внутри всё было как после пожара.

— Если папа придет, ты позвонишь мне или бабушке. Хорошо?

— А он имеет право?

Вот черт.

Я ненавидела, что мой ребенок вообще должен об этом думать.

— Он твой папа, — сказала я осторожно. — Он имеет право тебя видеть. Но сейчас ты уходишь из школы с бабушкой. Мы договорились так.

Даня кивнул.

— Хорошо.

Потом вдруг обнял меня. Быстро, крепко и сразу отстранился, потому что восьмилетние мужчины не обнимаются у школы слишком долго. Репутация, всё такое. Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за дверью, и почувствовала, что меня опять начинает трясти.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Я дошла до остановки, села на лавку и открыла список дел в телефоне. Надо было что-то записать, иначе мысли прыгали, как блохи после генеральной уборки.

Юрист.

Документы.

Работа.

Вещи из квартиры.

Детский сад Сони?

Алименты.

Не умереть.

Последний пункт я добавила автоматически. Потом посмотрела и решила оставить. Очень важный пункт. Можно даже первым.

К юристу мама нашла запись через соседку своей подруги. Вот так у нас в стране и решаются важные вопросы: не через сайты, не через рейтинги, а через «у Вали племянница разводилась, у нее был нормальный адвокат, не хам и деньги берет не как за почку». Меня это устроило. Почки у меня были нужны самой, особенно учитывая перспективы.

Офис юриста находился в небольшом бизнес-центре. Не в таком шикарном, как будущая новая жизнь в мечтах, а в обычном: серые стены, охранник с лицом человека, который давно познал все человеческие страдания через турникет, пластиковый кулер, лифт с запахом чьих-то духов и пережаренного кофе. Я поднялась на третий этаж, нашла нужную дверь и вошла.