Глава 1. Измена

Я поняла, что окончательно докатилась, когда стояла посреди детского магазина с колготками в одной руке, трусами с динозаврами в другой и пыталась посчитать, что нужнее: Соне новые колготки, потому что старые она сегодня утром порвала коленкой об асфальт, или Дане нормальные трусы, потому что динозавр на старых уже выглядел так, будто пережил не только юрский период, но и наш семейный бюджет.

В идеале, конечно, нужно было купить и то, и другое. В идеале еще неплохо было бы купить себе новые джинсы, потому что мои нынешние держались на честном слове, ремне и надежде, что я больше не буду приседать в общественных местах. Но идеал — это вообще такая смешная штука. В двадцать пять лет мне тоже казалось, что у меня будет идеальная семья, красивый дом, работа, на которую я буду ходить в строгом костюме, и муж, который будет смотреть на меня так, будто я лучшее, что с ним случилось.

В тридцать пять я стояла с детскими трусами в руках, в пуховике, который давно пора было отправить на пенсию, с волосами, собранными в какой-то отчаянный пучок, и думала, хватит ли денег до конца недели, если взять еще упаковку макарон по акции.

Очень взрослая жизнь. Очень состоявшаяся женщина. Просто мечта любого глянцевого журнала.

— Мам, ну купи мороженое, — Даня дернул меня за рукав.

— Сейчас зима, — автоматически ответила я, хотя сама прекрасно понимала, что это жалкий аргумент. Мороженое едят и зимой. Особенно дети. Особенно мой сын, который мог есть его в любой сезон, в любом состоянии и, кажется, даже во сне.

— И что? — Даня посмотрел на меня взглядом человека, которому восемь лет, но жизненный опыт уже позволяет разоблачать взрослую ложь.

— То, что у тебя горло недавно болело.

— Оно уже не болит.

— Оно просто затаилось.

Соня, которая до этого честно пыталась не ныть и поэтому выглядела особенно несчастной, подняла на меня большие глаза.

— Мам, а горло правда может затаиться?

Вот зачем я это сказала? Теперь у ребенка будет новая фобия. Горло в засаде. Прекрасно. Еще один пункт в копилку моих материнских достижений.

— Нет, солнышко, не может. Это я так сказала, — вздохнула я и положила колготки в корзину. Трусы с динозаврами тоже положила. Потому что, если честно, динозавр на старых действительно заслужил покой.

Кассир пробила покупки, я приложила карту и внутренне сжалась. Не люблю этот момент. Он всегда похож на русскую рулетку, только вместо пистолета терминал, а вместо выстрела надпись «недостаточно средств». Но в этот раз судьба решила не добивать меня у кассы детского магазина. Оплата прошла.

Ура. Мы богаты. Минус две тысячи четыреста девяносто рублей, зато с колготками.

Я запихнула пакет в сумку, поправила Соне шапку, которая всё время съезжала ей на глаза, и повела детей к выходу. До дома надо было еще зайти в аптеку, купить молоко, хлеб и что-нибудь к ужину. Желательно такое, что выглядит как еда, стоит как воздух и готовится само. Если кто-то когда-нибудь изобретет такие продукты, я лично поставлю этому человеку памятник. Прямо на кухне. Между кастрюлей и сушилкой для посуды.

Максим вчера сказал, что сегодня задержится. В последнее время он вообще часто задерживался. Совещания, встречи, клиенты, новый проект, важные переговоры. Список причин был такой длинный, что я уже почти могла сама их озвучивать вместо него. Иногда мне казалось, что если бы я спросила: «Ты когда будешь дома?», он ответил бы: «Поздно, у меня совещание с клиентами по новому проекту на важной встрече». Одним предложением, чтобы не тратить время.

Раньше я обижалась. Потом злилась. Потом пыталась поговорить. Потом перестала. Не потому что стало всё равно, нет. Просто есть такой момент, когда ты понимаешь: стучаться в закрытую дверь можно долго, но если за дверью человек надел наушники, включил музыку и решил, что тебя не существует, то виноваты будут только твои костяшки.

А у меня костяшки уже болели.

— Мам, а папа сегодня будет дома? — спросила Соня, перепрыгивая через темные мокрые пятна на тротуаре.

— Будет, — ответила я не слишком уверенно. — Просто поздно.

— Он мне обещал почитать про драконов.

Конечно. Про драконов. Максим обещал ей это уже четвертый день подряд. У нас дома книжка про драконов лежала на тумбочке возле кровати, как памятник отцовским обещаниям. Я каждый вечер сама читала Соне про огнедышащего Грора, а она слушала, но всё равно спрашивала, почему папа не пришел. И каждый раз я придумывала новую версию. Папа устал. Папа работает. Папа старается для нас. Папа любит тебя.

Последнее я говорила особенно бодро, потому что дети очень хорошо чувствуют, когда взрослый врет. А если уж врешь, делай это уверенно, Алина. Хоть в чем-то будь профессионалом.

— Сегодня, может, успеет, — сказала я.

Даня хмыкнул. Не зло, не грубо, просто как-то по-взрослому. И мне от этого стало неприятно.

— Он опять скажет, что у него дела.

— Даня.

— Что? Он всегда так говорит.

Я не нашлась, что ответить. Потому что ребенок был прав, а спорить с правдой у меня сегодня сил не было. Честно говоря, сил у меня не было вообще. Ни на правду, ни на ложь, ни на ужин. Хотелось лечь прямо здесь, на тротуаре, аккуратно положить под голову пакет с колготками и сказать прохожим: «Не обращайте внимания, это мать двоих детей перешла в режим энергосбережения».

Но нельзя. У меня дети. У меня дом. У меня муж, который зарабатывает деньги и считает, что этим закрыл все остальные вопросы. У меня холодильник, в котором грустно лежали два яйца и половина лимона. У меня жизнь, которую я сама когда-то выбрала, хотя иногда хотелось найти ту двадцатипятилетнюю дуру, которая сияющими глазами соглашалась на «зачем тебе работать, я сам всё обеспечу», и хорошенько потрясти за плечи.

Не сильно. Но от души.

Мы вышли на центральную улицу, где всегда было слишком много машин, людей и витрин, в которых отражалась женщина, подозрительно похожая на меня, только какая-то усталая, помятая и совсем не похожая на жену успешного мужчины. Успешный мужчина у меня был. Это да. Квартира, машина, деньги на продукты, кружки детям, отпуск раз в год, если Максим не слишком занят. Формально — грех жаловаться.

Неформально — иногда я чувствовала себя не женой, а бытовой техникой с функцией «мать», «ужин», «уборка», «не мешать».

— Мам, смотри, машина как у папы! — вдруг сказал Даня.

Я сначала даже не повернула голову. Машин как у Максима в городе хватало. Черный внедорожник, дорогой, блестящий, с тонированными стеклами. Каждый второй человек, который считал себя большим начальником, почему-то хотел именно такую. Видимо, в комплекте к машине выдавали уверенность, что тебе можно парковаться как попало и смотреть на всех с легким презрением.

— Угу, — сказала я, поправляя сумку на плече. — Похожа.

— Нет, мам, правда как у папы. Номер тоже похож.

Вот тут я повернулась.

И остановилась.

Машина стояла у ресторана «Бархат». Не у офисного центра. Не у делового квартала. Не возле парковки компании, где Максим якобы должен был сегодня быть на какой-то важной встрече. Она стояла возле ресторана, куда он меня последний раз водил… Сейчас посчитаю. Нет, лучше не буду. А то вдруг окажется, что тогда у меня еще не было морщинки между бровями, Даня ходил в садик, а я верила, что после рождения второго ребенка мы снова начнем куда-то выбираться вдвоем.

Номер был его.

Я очень хорошо знала этот номер. Слишком хорошо. Я десять лет была женщиной, которая запоминала всё нужное: номера машин, размеры детской одежды, какие таблетки от температуры лучше заходят Соне, сколько минут варить гречку, когда у Максима заканчиваются любимые рубашки в шкафу и где лежит гарантия на кофемашину.

Номер был его.